Нет, не людей, не встречных — в этом не было бы ничего смешного, одни неприятные коллизии. Нет, он вешал свои ярлычки на другое. На движения рук. Модели обуви. Зевок. Одежду. Выговор с присвистом. Все это просто доставляло ему удовольствие. Друзья не могли понять почему. А сам он решил не задумываться над причинами. Ему хотелось глаза вынуть из глазниц и пришпилить к стене — от разных психо-, физио- и неврологических гипотез, включая дети от смешанных браков вдвое наблюдательнее, дети, выросшие без отцов, стремятся восстановить симметрию и становятся хорошими супругамии, особенно, мышлению китайцев присуща двойственность — инь и ян одновременно.Он просто создавал его, потому что создавал. Свой незаконченный манускрипт, который кто-то в один прекрасный день возьмет да и опубликует, под названием «Еврейство и гойство» — а в этом заключалась суть всей работы. Составлял его Алекс по всем правилам академической науки и издательского дела: с предисловием, эссе, сносками и комментариями — если хотите, как продолжение созданного в 1921 году труда Макса Брода «Язычество, христианство, иудаизм» [27]. Он также считал себя должником известного комика Ленни Брюса. Манускрипт включал несколько разделов, как-то:
Еда
Одежда
XIX век
Машины
Части тела
Песни Джона Леннона
Книги
Страны
Путешествия
Лекарства
В свою очередь, каждый раздел распадался на две части: еврейскую и гойскую, к одной из которых относился тот или иной предмет либо событие. В приступе религиозного фанатизма он с самого начала решил помечать каждую часть книги четырьмя буквами, именем Бога:
ЯХВЕ.
И когда раздел получался особенно сложным, использовал более убедительное написание на иврите:
![Собиратель автографов i_004.png](https://litlife.club/books/159575/read/images/i_004.png)
как будто заклинание священным именем могло защитить его ересь.
Когда книга начиналась, он был совсем юным и наивным. Потом она стала меняться. В ней все еще говорилось о еврействе и гойстве, но ТОЛЬКО о них. Эссе сократились до одной страницы каждое. Пропали подписи к многочисленным иллюстрациям. Все прикрепленные скрепками вставки полетели в корзину. Почти все сноски исчезли. Комментариев больше не делалось. В конце концов осталась только самая трогательная сердцевина труда: три сотни страниц и списки отнесенных к первой или второй группе предметов.
Еврейские книги (часто написанные не евреями), гойские книги (часто написанные не гоями).
Еврейские офисные принадлежности (степлер, держатель ручки). Гойские офисные принадлежности (зажим для бумаги, коврик для мыши).
Еврейские деревья (клен, тополь, бук). Гойские деревья (дуб, ель, конский каштан).
Еврейские ароматы XVII века (розового масла, кунжута, лимонной корки). Гойские ароматы XVII века (сандала, грецкого ореха, влажной лесной почвы).
И непроизносимое имя Бога на каждой странице. И так далее, и так далее. Получалось очень красиво. И он никому не давал читать свою книгу. А когда разговор о ней все же заходил, он начинал немного актерствовать. Рубинфайн сказал, что Алекс попусту тратит время.Адам забеспокоился о его психическом здоровье.Именно Джозеф заявил, что заниматься всем этим — только потворствовать опасной идее, что такое разделение существует.Эстер находила все это весьма неприятным.
Что ж, книга «Еврейство и гойство» пишется не для всех. Но разве и так у всех нет доступа ко всему на свете? Что, все еще мало? Ведь каждый человек может смотреть любые телепрограммы, почти все дурацкие фильмы и слушать приблизительно восемьдесят процентов существующей музыки. Дальше идут репродукции с произведений живописи и прочие статичные изобразительные искусства. На самом деле все это создается для некоторых людей, для избранных, и, хотя постоянно слышатся стоны, что этого якобы мало, по правде говоря, избранные обеспечены под завязку. Галереи, музеи, подвалы в Берлине, мастерские художников, иллюстрированные журналы, голые стены домов в городах — большинство получает то, чего заслуживает и хочет, и получает почти все время. Но где же то, что не нужно никому? Алекс частенько видел или слышал такое, что делалось ни для кого, но скоро оказывалось сделанным для кое-кого, а после рекламной раскрутки в одночасье превращалось в товар для всех подряд.
И кто же остался? Кто делает что-то ни для кого? Только Алекс. Он один. Книга «Еврейство и гойство» пишется ни для кого. Можно бы назвать ее началом нового направления в литературе, если бы не то печальное обстоятельство, что никому не суждено об этом направлении узнать, коли только он не подойдет и не ткнется в него носом. Никто не ждал выхода в свет «Еврейства и гойства». Никто не хотел эту книгу прочитать. И она пока не была закончена. Алекс сам почувствует, когда поставить последнюю точку.
Но пока дело с книгой застопорилось. Возник небольшой перекос. Гойство, во всех видах, взяло Алекса в осаду. Под эту статью подпадало слишком многое: алюминиевая фольга, покрывала для дивана, канцелярские кнопки, книжные закладки, фруктовые деревья. В книге, как и в жизни, еврейство постепенно сходило на нет. Тремя месяцами раньше Алекс позволил себе дерзкую выходку: посвятил главу доказательству того, что сам иудаизм был наиболее гойской из всех монотеистических религий. Но его постигла неудача. И он совсем пал духом. Позвонил матери, и Сара отлепилась от своего бойфренда Дерека, приехала из Корнуолла в Лондон и на пару недель поселилась в квартире Алекса, чтобы за ним присмотреть. Хотя материнская роль оказалась для нее слегка непривычной. Сыном обычно занимался Ли Джин. Она старалась дружить с Алексом, а он гадал, как получше изобразить любящего и занемогшего сына, сам варил суп, то и дело мерил температуру. Их неуклюжие, а порой и комичные старания ужиться вместе напоминали попытки детей изображать взрослых в игрушечном домике. И все время им не хватало Ли Джина. Боль утраты не стихала. Она пронзала их при каждой новой встрече, словно они собрались на пикник и Алекс взял посуду, а Сара — скатерть, расстелить на траве, вот только продуктов ни один не прихватил.
И по-прежнему Алекса (которому нравилось, что большинство молодых людей все еще находят его мать необычайно привлекательной, несмотря на то что она слегка пополнела и поседела) трогало ее присутствие рядом, ее легкие хипповские юбки и галстучки, ее руки, так похожие на его, и то, как она ни с того ни с сего прижимала его к своей груди, словно они игроки на футбольном поле.
Ей всегда было что ему сказать.
Она говорила: «Будь моя воля, я бы, возможно, стала буддисткой».
Она говорила: «Понимаешь, когда я вышла замуж за твоего отца…»
Она говорила: «Я думаю, может, лучше делать побольше, а думать поменьше,а?»
Она спрашивала: «Где у тебя чашки?»
Перед отъездом она дала ему коробку для бумаг и кучу семейных реликвий.
— Тебя ведь это интересует? — спросила она, положив все на ночной столик.
Семья Сары Хофман. Фотографии, разные безделушки и записи. Вот прадедушка Хофман, совсем молодой, по-европейски подбоченившийся, дерзко посматривает, обнимая за плечи двух других молодых людей, и все трое, в узких галстуках, стоят, раздвинув ноги, перед каким-то зданием, только что начатым предприятием, которому не суждено достичь успеха. На другой фотографии четверо очаровательных сестричек снежной зимой. Головы у них манерно наклонены. Только их поджарый пес афган смотрит прямо в объектив, словно знает секрет их будущих ужасных смертей, их место и очередность ухода из жизни. А вот тронутая сепией почтовая карточка с толстым дядей Саулом, когда он еще был подростком. Студийная съемка: рядом стоит карликовая пальма, сам он в тропическом шлеме, а его колбасоподобные ноги охватывают бока набитого ватой пони. Этот Саул полагал, что Хофманы — родственники Кафкам из Праги, через какой-то брак. Но что такое брак? Алекс стал рыться дальше. Трамвайный билет исчезнувшей линии исчезнувшего города. Десять злотых. Пара старых носков из ярко-красной шерсти с сиреневыми ромбами. Диплом русского учителя-эмигранта, дальнего родственника. Помятая шляпа-котелок. «Пусть кто-нибудь другой составляет скорбный лист», — подумал Алекс. Люди, которые хранят такие коробки, раньше жили по темным подвалам или строили особняки на землях индейцев. Персонажи фильмов. «И все изображенные на этих фотографиях уже мертвы», — устало заключил Алекс. Ему стало скучно.
27
Макс Брод(1884–1968) — композитор и литератор, писавший на немецком языке. Был другом Франца Кафки, но не исполнил его завещания сжечь после смерти все рукописи, а, наоборот, отредактировал их и опубликовал.