— А, долг, да, — пробормотал мистер Нельс. — Ладно, не в этом дело.
— Но что же вы намерены делать сэр? — снова спросил Пэт, сгорая от нетерпения.
— Что делать? — сказал словоохотливый старик. — Что делать? Ах, да. Мне кажется, я уже решил, что делать. Вот что! — Он взял корзинку с Чилеви и протянул ее детям. — Возьмите, — сказал хозяин приветливо. — Вот ваш маленький друг. А теперь, — он вдруг принял строгий, деловой вид и стал писать что-то на листке бумаги, — теперь отправляйтесь в сад вместе с мистером О'Рейли и возьмите другого. Вы заработали свободу для маленького бобренка.
Он протянул Пэту свою записку.
Шепиэн смотрел на него во все глаза, полуоткрыв рот. Не обманул ли его слух? Так ли он понял этого странного бледнолицего человека? Или, быть может, это был еще один сон Саджо? Или, может быть, его собственные сновиденья?
Но Саджо не спала, она схватила из рук хозяина корзинку с бобренком и воскликнула:
— Шепиэн, Шепиэн, что он сказал? Что он сказал?
Видя, что дети не совсем поняли, в чем дело, мистер Нельс хотел было заговорить снова, но Пэт опередил его. Ему так хотелось первым объявить радостную весть.
— Прошу прощения, сэр, я объясню им по-индейски, — сказал он и обратился к Шепиэну на своем ирландском жаргоне. — Этот человек, — торжественно заявил О'Рейли, хлопнув мистера Нельса по спине с такой силой, что тот еле удержался на ногах, очки же его, к общему удовольствию, слетели с носа, — хороший парень! Он, — тут Пэт ткнул владельца зоосада кулаком в грудь, — знатный вождь, очень добрый. Кэгет! Кэгет, мои малыши! Слышите, кэгет — говорит вам О'Рейли! — При этих словах ирландец с торжествующим видом обернулся к старику и подмигнул ему: — Ведь поняли, а? Должен признаться, сэр, у всех у нас, О'Рейли, природный дар к языкам.
— Вижу, вижу, — сказал мистер Нельс, с улыбкой провожая своих гостей к дверям.
Потом старик потер руку об руку, словно он заключил выгодную сделку, и сказал сам себе:
— Забавные ребята. Не беда, что я остался в проигрыше.
Вряд ли Саджо и Шепиэн видели что-либо на своем пути в зоологический сад. Но вот наконец Пэт показал им ворота, видневшиеся уже невдалеке. И тогда Саджо пустилась бегом. Ее щеки раскраснелись, глаза сверкали радостным блеском, шаль спустилась с головы, за спиной метались две черные косички, а маленькие мокасины все быстрее неслись по мостовой. За ней бежал Шепиэн. С корзинкой, в которой Чилеви просто неистовствовал, пытаясь вырваться на свободу, мальчику было нелегко угнаться за сестрой. А за детьми, красный как кумач, без каски, вытирая красным платком лысину и пыхтя, как буксир, который слегка страдает от астмы, спешил Пэт О'Рейли.
Один раз он крикнул:
— Эй, куда вы так несетесь?
Но дети продолжали бежать. Вряд ли они слышали окрик. Ирландец ворчал про себя:
«Ах, бесенята эдакие! Насмерть загоняют старика! Ишь, как жарят!»
Но он все-таки продолжал свой путь, не замедляя шага.
Несколько прохожих остановились и с недоумением смотрели на бегущих маленьких индейцев в их лесном одеянии, очевидно преследуемых постовым. Они слышали и пронзительные крики бобренка, которому, по-видимому, совсем не нравилась тряска и вся эта гонка по городу.
Прохожие повернули обратно и присоединились к странной процессии, во главе которой со всех ног мчалась маленькая девочка с черными косами.
А вслед за ними — далеко-далеко позади — показался еще один человек, высокий, меднокожий. Он продвигался легкой поступью, очень быстро. Этот человек выглядел таким суровым и мрачным, что люди невольно отступали в сторону, давая ему дорогу, и спрашивали друг друга:
— Кто он такой? Что это за человек?
Но он даже не взглянул на них.
У входа произошла некоторая задержка. Сад еще не был открыт для посетителей. Однако О'Рейли быстро сообразил, как выйти из трудного положения, и показал свой служебный билет. Его пропустили вместе с детьми. Но как только открылись ворота, в сад хлынула толпа.
Служитель, который впустил наших друзей, был не кто иной, как Элек-смотритель. Пэт обменялся с ним несколькими словами. Оказалось, что смотритель уже обо всем знал и получил распоряжение от мистера Нельса. Хозяин сада тоже пришел сюда и теперь стоял в толпе. Он кивнул головой, и Элек повел Саджо к клетке бобра.
Вдруг девочка побледнела: ей казалось, что она бежит по огромному пустому пространству, а вдали, далеко-далеко, темнеет безобразная решетка. А потом… потом она уже видела, что там, за этой решеткой, сидит маленький пушистый зверек — он ли это? Может ли это быть? Да, это он, Чикени!!
Саджо уже больше не робела, она ни на кого не обращала внимания, забыла про шумную толпу и про все на свете. Она видела только маленькое пушистое тельце, теперь уже совсем близко. Подбежав к решетке, Саджо опустилась на колени, просунула руки между железными прутьями и закричала:
— Чикени! Чикени! Чи-ке-ни!!!
Бобренок, видно, не веря своим глазам и ушам, сидел совершенно неподвижно и только смотрел на нее.
— Это я, Саджо! О Чикени! — со слезами в голосе воскликнула девочка.
Неужели он забыл ее?
Еще с минуту бобренок оставался неподвижным и, склонив набок свою круглую головку, казалось, весь обратился в слух. Саджо позвала опять:
— Чи-ке-ни-и-и-и!!!
Пролепетав что-то потешное, бобренок засеменил как только мог быстро на своих коротких ножках прямо к решетке.
Люди заволновались, в толпе раздались возгласы. Элек-смотритель подошел к решетке и, открыв маленькую железную дверцу, сказал:
— Сюда, мисс… мамзель… э-э… сеньорита!
Он не знал, как надо величать индеаночку.
Саджо вбежала в клетку. Опустившись на колени, она схватила Чикени, которого так давно не видела, и наклонилась к нему. Оба притихли. Пестрая шаль скрыла все. И ни вы, ни я, никто никогда не узнает, что произошло между ними в то чудесное, незабываемое утро.
Убеленный сединами хозяин сада вынул носовой платок и стал громко сморкаться. У Элека-смотрителя вдруг запершило в горле и он закашлял:
— Хумф! Хурумф!
— Еще бы! — воскликнул Пэт выразительно, хотя смотритель ничего не сказал.
Но теперь должно было произойти самое замечательное — встреча Чилеви и Чикени. Они были совсем близко друг от друга, всего лишь на расстоянии десяти футов, но даже не подозревали об этом.
Что это была за радость!
Как сильно билось сердце у Саджо и Шепизна, когда они внесли корзинку в клетку! Дети так волновались, что пришлось вдвоем открывать крышку — одному ни за что не открыть бы ее. Они вытащили Чилеви, посадили его напротив Чикени и, затаив дыхание, стали ждать, что будет.
В первый момент ни один из бобрят не пошевелился — они только смотрели друг на друга. Потом, видно, проблески правды забрезжили в их сумеречном сознании, и зверьки поползли навстречу друг другу, страшно вытаращив глаза, насторожив уши, прислушиваясь, принюхиваясь. Затем они пошли шагом, побежали мелкой рысцой — теперь они уже знали, что нашли друг друга, — помчались галопом и со всего размаху стукнулись лбами. Оглушенные ударом, они не двинулись с места, только встали на задние лапки, с пронзительным визгом вцепились друг в дружку и вот на глазах у всей публики начали бороться.
Бесконечные безнадежные поиски, жуткие страхи, дни разочарования, горя и тоски, ужасные томительные ночи — все кончилось.
Маленькая Крошка и Большая Крошка были снова вместе.
Они весело носились внутри загородки, где еще так недавно в печальном одиночестве томился Чикени. Теперь это помещение уже не было темницей, оно вдруг превратилось в площадку для игр, и можно с уверенностью сказать, что это было наилучшим ее использованием.
Дети хлопали в ладоши, вскрикивали, смеялись и визжали от радости, в то время как борцы, или плясуны — как хотите назовите их, — ходили ходуном, кружились волчком, переживая счастливейшие минуты своей жизни.
Никогда еще бобрята не разыгрывали такого блестящего представления!