Изменить стиль страницы

7. Признания

Позже, когда следствие уже определило состав группы Даниила Андреева, от него стали добиваться более конкретных показаний: когда и о чем он говорил со своими сообщниками. По протоколам, написанным следователями, можно лишь догадываться, в чем на самом деле признавался допрашиваемый:

"ВОПРОС: — А к какому периоду относятся террористические проявления ИВАШЕВА — МУСАТОВА и ВАСИЛЕНКО?

ОТВЕТ: — С ИВАШЕВЫМ — МУСАТОВЫМ я обсуждал вопрос террора в 1939 году у него на квартире в Москве, по Уланскому переулку, № 12. Я говорил ему, что насильственное устранение Сталина от руководства страной облегчило бы нашу борьбу против советской власти.

На прямо поставленный мною вопрос — разделяет ли он террор против руководителей Советского правительства — ИВАШЕВ — МУСАТОВ ответил, что он отнесется с уважением к исполнителю террористического акта против Сталина.

Что же касается ВАСИЛЕНКО, то его в обсуждение вопроса о терроре я стал втягивать еще с 1937 года, по мере сближения с ним и установления доверительных отношений.

В беседах с ВАСИЛЕНКО я заявлял ему, что лично у меня не дрогнет рука убить Сталина, и ВАСИЛЕНКО, соглашаясь со мной, сам высказывал готовность совершить против него террористический акт.

ВОПРОС: — Теперь покажите о террористических проявлениях вашей жены АНДРЕЕВОЙ.

ОТВЕТ: — Еще в начале допроса я понял, что АНДРЕЕВА рассказала следствию о нашей совместной вражеской деятельности. С АНДРЕЕВОЙ у меня были наиболее близкие отношения, с ней я делился своими самыми сокровенными мыслями, она знала о моей ненависти к руководителям Советского правительства, полностью разделяла мои террористические намерения и являлась моей ближайшей и активной помощницей в проведении вражеской работы против советской власти.

Постоянно влияя на АНДРЕЕВУ, мне удалось привить ей ненависть к Сталину и подготовить ее для самых решительных действий.

В беседах со мной и другими участниками нашей антисоветской группы АНДРЕЕВА не раз заявляла, что она готова сама совершить террористический акт против главы Советского государства" [397].

Еще в 1941–м вышла книга Вышинского "Теория судебных доказательств в советском праве", перед арестом Андреевых удостоенная Сталинской премии. В ней говорилось, что если обвиняемый в государственном преступлении признался, то никаких других доказательств не требуется. Признания Андреева и его подельников следствие получило. Но для доложенного вождю террористического дела, кроме возмутительного романа и признаний, требовалась, по мнению руководящих режиссеров, безусловная достоверность деталей, "художественная" убедительность. И следователи работали не покладая рук. К каждому искали особый подход. Лубянский однокамерник Василенко Наум Коржавин вспоминал: доцент Василенко был — это бросалось в глаза — "мягкий, интеллигентный, тонкий, добрый, деликатный, беззащитный человек. Следователи быстро нащупали эту его слабость и на ней играли.

— Ты кто такой? — спрашивали они его. От одного этого "ты" он терялся.

— Я доцент… — начинал он лепетать очевидное, но его грубо обрывали:

— Ты говно, а не доцент! — и хохотали.

Он совсем терялся. И подписывал все, что ему совали. В конце концов он понаподписывал на себя черт — те что". Волевой сокамерник стал спасать Василенко, внушая: "Умный, образованный человек, а что делаете? Немедленно пишите заявление следователю и откажитесь от всех этих показаний. Скажите, что были не в себе. Ну, посадят вас в карцер,<…>надо вынести. А то ведь всю жизнь погубите" [398]. Василенко после колебаний совет принял и попал в карцер, где только твердил молитву "Господи, Боже мой, спаси меня…" и защищался от ледяной капели с потолка тем, что клал на плечи два носовых платка, у него оказавшиеся. Но попытка противления следствию никакого значения для конечного результата не имела. Намеченная Василенко роль тянула на высшую меру, и он ее получил — двадцать пять лет.

Для Андреева следствие стало страшным испытанием не только из-за ночных изматывающих допросов, избиений, но и потому, что приходилось подписывать протоколы с чудовищными обвинениями близких людей.

Именно после следствия началась его болезненная страсть "босикомохождения". Рассказ со слов Андреева: "Его как-то следователь избил сильно на допросе. И Даниил Леонидович, оказавшись в камере, потребовал бумагу и написал протест прокурору по поводу незаконных методов ведения допроса, избиений, издевательств… Прошло какое-то время, и вот его снова вызывают на допрос. В кабинете, кроме следователя, сидит незнакомый генерал. "Я, — говорит, — прокурор, тут ко мне поступила ваша жалоба на якобы незаконные действия нашего следователя. Я должен выяснить, так ли это". Тут встает следователь, подходит к Андрееву: "С чего ты взял, что у нас используются незаконные методы?" — и бьет Даниила Леонидовича сапогом по ноге. "У нас арестованных никто не бьет", — и опять удар. "Значит, вместо того, чтобы раскаяться, ты еще клевещешь на советские органы дознания?" — и снова бьет… В общем, он его избил страшно на глазах у того генерала. А генерал после всего и говорит: "Я, — говорит, — убедился, что следствие ведется законными методами, а вы, Андреев, клевещете на наши советские карательные органы"" [399].

Передышкам помогало только чтение. После тюрьмы, Ивану Алексеевичу Новикову, автору книги "Пушкин в Михайловском", прочитанной тогда, в камере, он писал о ней: "Это было окно на свежий воздух из зловонного карцера, точно дуновение милого родного ветра, насыщенного запахами заливных лугов. Возвращаясь с ночных допросов измученным до предела и зная, что в камере не с кем будет перекинуться живым искренним словом, я утешался мыслью о книге, которая меня там ждет, как утешительница, друг и пробудительница самых светлых воспоминаний" [400].

8. Сюжеты

Кроме подробностей террористических замыслов, главных в деле, следствие старательно разрабатывало и другие сюжетные линии. Первая, подтверждавшая существование серьезного многолетнего вражеского подполья, — выявление прогерманских и пораженческих настроений перед войной. Здесь следствие припомнило встречи на квартире у четы Кемниц и у Евгения Белоусова. Кемница с женой арестовали в Пензе 10 февраля 1948–го, когда сценарий дела вчерне уже сложился. Следом, 12 февраля, в Каменск — Уральске, где тот работал на авиазаводе начальником конструкторского отдела, арестовали Белоусова. Связанные с ними показания Андреева фиксировали в протоколе допроса версию, продиктованную следствием: "В происходивших<…>беседах мы касались положения в стране, клеветали на политику партии и Советского правительства, говорили о неиз бежности войны против СССР и высказывали уверенность в падении советской власти.

СКОРОДУМОВА и ее муж КЕМНИЦ — немец по национальности — с восхищением отзывались о порядках в Германии, превозносили Гитлера и его фашистскую партию и утверждали, что именно фашистская Германия явится освободительницей России от большевиков. СКОРОДУМОВА — КЕМНИЦ заявляла, что когда Германия нападет на СССР, то с советской властью все будет покончено".

После этого признания сюжет стал прорисовываться чуть подробнее:

"ВОПРОС: — И поэтому, когда Германия напала на Советский Союз, вы стали спешно готовить своих сообщников для перехода на службу к немцам?

ОТВЕТ: — Да, вторжение фашистской армии в Советский Союз все участники нашей антисоветской группы встретили с большой радостью и надеждой на скорое падение советской власти.

вернуться

397

Протокол допроса Арестованного Андреева Даниила Леонидовича. От 28 июля 1948 года // Урания. 1999. № 2 (39). С. 109–111.

вернуться

398

Коржавин Н. Указ. соч. С. 728.

вернуться

399

Гудзенко Р. С. Слово о Данииле Андрееве // СС-1, 3, 2. С. 462–463.

вернуться

400

Письмо И. А. Новикову 31 мая 1957.