Роже де Бриквиль и Жиль де Силле, его всегдашние приспешники, спасаются бегством. Он остается вдвоем с Прелати, чьи попытки убежать кончаются неудачей.
Их обоих заковывают в железа. Робен Гийоме сверху донизу обшаривает крепость и обнаруживает окровавленную детскую одежду, обугленные кости и кучи пепла, которые Прелати не успел выбросить в отхожее место или в ров.
Жиля и его свиту, сопровождаемых проклятиями и криками ужаса, увозят в Нант и заключают под стражу в замке де ля Тур Нёв.
«Остается непонятным, — недоумевал Дюрталь, — почему такой храбрец, каковым всегда слыл маршал, отдает себя в руки противника, не оказав сопротивления.
Неужели он превратился в жалкого труса, ослабленного ночным распутством, истощенного гнусными, кощунственными наслаждениями, подавленного, надломленного угрызениями совести? Или он устал от жизни, махнул на все рукой и, как многие душегубы, смирился с неизбежным наказанием? Никто не знает. Может, он считал себя выше всех и потому неуязвимым? Или, наконец, надеялся перетянуть на свою сторону герцога, делая ставку на его алчность и предлагая в качестве выкупа свои фамильные угодья?
Все возможно. Жаль де Рэ, вероятно, знал о колебаниях Иоанна V, который боялся вызвать недовольство баронов и поднял войска против маршала, лишь уступая упорным настояниям епископа.
Ясно лишь, что ни один документ не проливает свет на этот вопрос. Все это еще можно как-то уложить в более или менее связное повествование, — подумал Дюрталь, — беда, однако, в том, что сам процесс выглядит с юридической точки зрения весьма неубедительным, путаным и каким-то судорожным».
Как только Жиля и его сообщников сажают в тюрьму, учреждаются два трибунала: один церковный, в чье ведение входили святотатственные преступления, другой гражданский — преследующий согласно букве государственного законодательства.
По правде сказать, на сей раз гражданский трибунал совсем стушевался перед церковным. Проформы ради гражданские судьи проводят небольшое дополнительное расследование, однако именно они выносят смертный приговор, который церковный трибунал в полном соответствии с древней заповедью «Да не благословит Церковь Христова пролитую кровь» отказывается ратифицировать.
Церковное судопроизводство заняло месяц и восемь дней, гражданское — сорок восемь часов. По-видимому, герцог Бретани хотел спрятаться за спину Церкви, намеренно умаляя роль гражданского суда, который обычно сопротивлялся посягательствам Церкви на дополнительные полномочия.
Судебное разбирательство ведет Жан де Малеструа. В качестве заседателей он привлекает епископов из Мэна, Сен-Бриека и Сен-Ло. Не ограничиваясь поддержкой этих высокопоставленных священнослужителей, он окружает себя целым сонмом юристов, которые сменяют друг друга во время бесконечных слушаний. В актах судопроизводства фигурируют имена большинства из них — это Гийом де Монтинье, адвокат гражданского суда; Жан Бланше, бакалавр права, Гийом Грой и Робер де ла Ривьер, лиценциаты юрисдикции, и Эрве Леви, сенешаль Кимперский. Жану де Малеструа помогает и Пьер де Л’Опиталь, канцлер Бретани, который председательствовал на гражданских слушаниях, следовавших за церковным разбирательством.
В роли гражданского обвинителя выступал Гийом Шапейрон, настоятель церкви Святого Николая, человек изобретательный и красноречивый. Чтение документов входило в обязанности его помощников Жеффруа Пипрера, настоятеля церкви Святой Марии, и Жака де Пеиткетдика, духовного судьи Нантского округа.
И наконец, наряду с епископским судом Церковь для наказания за ереси, к коим причислялись клятвопреступление, богохульство, святотатство и магические практики, учредила чрезвычайный трибунал инквизиции.
Сей карательный орган представлял восседавший рядом с Жаном де Малеструа грозный и весьма искушенный в вопросах вероотступничества доминиканец Жан Блуэн, по поручению великого инквизитора Франции Гийома Мериси отправлявший должность наместника инквизитора в Нанте и Нантском округе.
После утверждения состава суда процесс начался. Это было утром — обычай того времени велел, чтобы судьи и свидетели приступали к судопроизводству натощак. Слушались показания родителей убиенных детей, и Робен Гийоме — тот самый, что арестовал маршала в Машкуле, — выполняя роль судебного исполнителя, огласил указ о вызове в суд Жиля де Рэ. Когда маршала под конвоем ввели в зал, он высокомерно заявил, что не признает компетенции трибунала. Однако, в соответствии с канонической процедурой, прокурор отклонил отвод суду, «дабы таким образом не возникло препятствий для искоренения колдовства», и объявил требования маршала «безосновательными и не имеющими под собой правовой основы».
Суд продолжается. Жилю де Рэ зачитывают основные пункты обвинения. Тот в запале выкрикивает, что прокурор — изменник и лжец. Тогда Гийом Шапейрон воздевает руку к распятию, клянется, что говорит правду, и призывает маршала принести такую же клятву. Но Жиль де Рэ, доселе не останавливавшийся ни перед каким кощунством, смущается, не решаясь ложно поклясться пред лицом Господа. Заседание суда открывается под угрозы Жиля, которые он обрушивает на головы обвинителей.
Через несколько дней, когда были наконец решены предварительные вопросы, начинаются публичные слушания. Обвинительный акт, составленный в форме письменного заключения прокурора, зачитан обвиняемому. Присутствующие содрогаются, когда Шапейрон начинает терпеливо, одно за другим, перечислять преступления, выдвигая формальные обвинения маршалу в осквернении и умерщвлении детей, колдовстве и черной магии, а также в том, что он нарушил неприкосновенность церкви в Сент-Этьен де Мер Морт.
После перерыва он продолжает свою речь и, не касаясь уже больше убийств, останавливается на злодеяниях, наказание за которые, согласно каноническому праву, входит в прерогативу Церкви. Он требует дважды отлучить Жиля от Церкви, сначала как еретика и святотатца, а потом как содомита.
После бурной, доказательной, суровой и лаконичной обвинительной речи Жиль выходит из себя. Он оскорбляет судей, обзывает их продажными негодяями и отказывается отвечать на поставленные вопросы. Прокурора и его помощников это не смущает, они требуют, чтобы Жиль де Рэ высказался относительно всех пунктов обвинения. Тот вновь отказывает суду в компетенции, последними словами поносит судей и замолкает, когда ему вторично предлагают опровергнуть обвинение.
Посовещавшись, епископ и наместник инквизитора объявляют, что будут судить Жиля как бы заочно, и отлучают его от Церкви — отлучение тут же предается огласке. Далее они решают продолжить судебное разбирательство на следующий день.
Звонок в дверь заставил Дюрталя прервать чтение своих записок. Вошел Дез Эрми.
— Я только что от Каре, он заболел.
— А что с ним?
— Ничего серьезного, легкий бронхит. Если полежит спокойно, через пару дней будет на ногах.
— Навещу-ка я его завтра, — решил Дюрталь.
— А ты что поделываешь? — спросил Дез Эрми. — Работаешь?
— Да. Пытаюсь свести концы с концами некоторые обстоятельства процесса над благородным бароном де Рэ. Ох и утомительное это занятие!
— Так что твоей работе по-прежнему конца-краю не видно?
— Ну почему же, видно, — вздохнул Дюрталь, потягиваясь. — Впрочем, я и не тороплюсь ее кончать. Что я тогда буду делать? Придется искать новый сюжет, мучительно сочинять первые главы, изнывая от праздности в ожидании вдохновения. Похоже, у литературы есть лишь одно оправдание — она спасает того, кто ею занимается, от отвращения к жизни.
— И милосердно унимает тоску тех немногих, кто еще любит искусство.
— Но их единицы!
— И их ряды редеют с каждым годом. Молодежь интересуется лишь азартными играми да скачками.
— Мужчины вообще перестали читать, все только развлекаются. Книги покупают только светские дамы. Они и определяют их успех или неудачу. Значит, именно этой Даме с большой буквы, как называл ее Шопенгауэр, или недалекой гусыне, как бы назвал ее я, мы обязаны тем ворохом сентиментальных, отвратительно многословных романов, которые так сейчас превозносят. Славная грядет литература, нечего сказать, ведь, чтобы понравиться женщинам, все мысли надо пережевать до тошнотворной консистенции прописных истин и изложить слащавым и жеманным языком дамских журналов.