Госпожа Шантелув не отстранилась, однако, глядя Дюрталю прямо в глаза, решительным тоном произнесла:
— О какой любви может идти речь, если вы не приходили ко мне месяцами, даже не интересовались, жива я или нет…
— Но поймите, я не мог надеяться, что вы заговорите со мной так, как в письмах. И потом, у вас в гостиной всегда толкутся гости, муж… Да я бы просто не пробился к вам!
Дюрталь все крепче сжимал руки госпожи Шантелув, подступая к ней все ближе. Подернутый туманной поволокой взор, так пленивший его, выражал печаль, почти боль. Ее бледное, чувственно-меланхоличное лицо нервно передернулось, но она решительным движением высвободила свои руки.
— Давайте сядем и поговорим о чем-нибудь другом! У вас милая квартира! А что это за святой? — спросила она, разглядывая картину над камином, на которой рядом с кардинальской шапочкой и кувшином молился коленопреклоненный монах.
— Не знаю.
— Поищу для вас в житиях святых. Кардинала, который отказывается от своей мантии и поселяется в лачуге, будет нетрудно отыскать. По-моему, так поступил святой Петр Дамиани, {42} впрочем, я не уверена. У меня никудышная память, подскажите же мне.
— Но я не знаю!
Она подошла и положила руку на плечо Дюрталя.
— Признайтесь, я вас рассердила, вы обиделись?
— Еще бы! Я сгораю от желания, неделю мечтаю о нашей встрече, и вот вы являетесь сюда и сообщаете, что между нами все кончено и что вы меня не любите…
Госпожа Шантелув ласково улыбнулась:
— Разве я пришла бы к вам, если бы не любила! Но поймите, действительность губит мечту, и лучше не давать повода для тягостных сожалений. Мы уже не дети. Отпустите, не сжимайте так! — Бледная как полотно, она вырывалась из его рук. — Клянусь, если не отпустите, я уйду, и вы меня больше не увидите.
Голос странной гостьи звучал теперь резко и глухо. Дюрталь отпустил ее.
— Сядьте, пожалуйста, за стол, сделайте это для меня. — И, слегка притопнув ногой, она печально вздохнула: — Выходит, женщине нельзя стать мужчине просто подругой. А славно было бы посещать вас, не опасаясь дурных мыслей. — Потом, помолчав, мечтательно добавила: — Видеться просто так и, если не можешь говорить о чем-то возвышенном, молчать. Как хорошо молчать! — Она вдруг спохватилась: — Сколько уже времени! Мне пора!
— Как! Вы не оставите мне никакой надежды! — вскричал он, целуя ее руки в перчатках. — Скажите, вы придете еще?
Гостья не ответила, лишь слегка покачала головой, но Дюрталь не отступал, и она сказала:
— Обещайте, что ни о чем не будете меня просить, что станете вести себя благоразумно, и послезавтра в девять вечера я навещу вас.
Дюрталь пообещал все, что она хотела. Он поднял голову, и его губы коснулись ее напрягшейся груди. Госпожа Шантелув высвободила свои руки, потом вцепилась в Дюрталя и, сжав зубы, подставила шею для поцелуя.
Потом устремилась вон.
— Надо же! — вырвалось у Дюрталя, когда дверь захлопнулась.
Он был и доволен, и раздосадован.
Доволен, потому что находил ее загадочной, переменчивой, соблазнительной. Оставшись один, Дюрталь воссоздал в памяти образ госпожи Шантелув в черном платье, меховом пальто, пышный воротник которого щекотал ему щеку, когда он целовал ее в шею. Она не носила драгоценностей, лишь в ушах сверкали синие искры сапфиров. И эта темно-зеленая, довольно необычная шляпа, отороченная мехом выдры, — на ее белокурых волосах она выглядела еще более странно. Рыжие длинные замшевые перчатки источали, как и вуаль, своеобразный запах, в котором к более сильным ароматам, казалось, примешивался слабый аромат корицы, — нежный и приглушенный запах, который хранили еще ее руки, когда Дюрталь подносил их к губам. Он ясно видел ее туманно-серые загадочные глаза и вспыхивавшие в них внезапно огоньки, видел влажные острые зубы и до крови прикушенную губу.
«Послезавтра я эти глаза и губы покрою поцелуями», — думал Дюрталь.
Но сквозило и недовольство — и собой, и ею. Он корил себя за то, что был угрюм, скован, холоден. Ему следовало вести себя более пылко, держаться свободнее. Но она сама виновата — так его ошарашила. Стишком бросалось в глаза вопиющее несоответствие между женщиной, столь страстно взывавшей к нему в своих письмах, и другой, такой холодной, надменной и расчетливой.
«Что ни говори, а женщины — удивительные существа. Вот так, запросто, прийти к мужчине, которому посылала пламенные письма, — что может быть труднее? У меня дурацкий вид, я смущен, не знаю, что сказать, а она через мгновение уже ведет себя непринужденно, словно у себя дома или на светском приеме. Никакой стесненности, непринужденные движения, ничего не значащие слова и такие многозначительные глаза! По-видимому, она не очень сговорчива, — сказал себе Дюрталь, вспомнив ее сухой тон, когда она вырывалась из его рук. — И все же она добра!» Он судил скорее не по словам, а по некоторым нежным интонациям, печальным и ласковым взглядам.
— Послезавтра будем осмотрительны, — заключил он, обращаясь к коту, который никогда не видел здесь женщин и при появлении госпожи Шантелув забился под кровать. Теперь, приблизившись чуть ли не ползком, он обнюхивал кресло, на котором сидела гостья.
«Ловкая женщина эта Гиацинта, она не захотела свидания в уличном кафе. И предупредила мое желание отвести ее в отдельный кабинет или гостиницу. Заподозрив, что я не собираюсь звать ее к себе, не желаю вводить в свой дом, она объявилась сама. Если посмотреть на вещи хладнокровно, вся начальная сцена — сплошное притворство. Если она не искала связи, зачем было приходить? Но Гиацинта предпочла, чтобы ее упрашивали. Все женщины таковы. Я остался в дураках, своим приходом она расстроила все мои планы. И чем все кончилось? Разве от этого она стала менее желанной? — подумал Дюрталь, довольный тем, что может отбросить неприятные мысли и снова вернуться к ее образу, хранившемуся у него в душе. — Надеюсь, послезавтра все будет не таким уж пошлым». Он снова видел обманчиво печальное выражение подернутых дымкой глаз и мысленно раздевал ее, высвобождая из мехов и узкой юбки бледное худощавое и гибкое тело. У нее нет детей, значит, она свежа даже в тридцать лет.
О, это пьянящее дыхание юности! Отражение в зеркале удивило Дюрталя — усталые глаза светились, лицо, казалось, помолодело, морщины разгладились, усы распушились, волосы словно почернели. «Хорошо, что я недавно побрился», — пришло ему в голову. Но пока он в раздумье глядел в зеркало — занятие для него непривычное, — его лицо постепенно обмякло, глаза потухли, плечи поникли… На его сосредоточенное лицо словно легла тень.
«Нет, в обольстители я не гожусь, — решил Дюрталь. — Но что тогда ей от меня нужно? Ведь этой женщине ничего не стоит подобрать себе в любовники кого угодно! Однако я совсем потерял голову, оставим это. И все же способности рассуждать трезво я не утратил, значит, моя любовь продиктованна разумом, а не сердцем. И это важно. В таких случаях любовная связь длится недолго. Я почти уверен, что сумею выпутаться, не натворив особых глупостей».
![Без дна i_012.png](https://litlife.club/books/156703/read/images/i_012.png)
ГЛАВА IX
На следующий день Дюрталь проснулся, как и заснул накануне, с мыслями о госпоже Шантелув и принялся снова перебирать в памяти вчерашнюю сцену, строить догадки, анализировать причины. В который уже раз он задавался вопросом: «Почему во время моих визитов в их дом, она даже ни разу не попыталась дать мне понять, что я ей нравлюсь? Ни единого взгляда, ни единого слова, чтобы подбодрить меня. Собственно, зачем писать, если можно без особого труда пригласить меня на обед или устроить все так, чтобы остаться наедине — у нее либо где-нибудь на нейтральной территории?
Ответ ясен: госпожа Шантелув не любит банальностей, хочет, чтобы все вышло необычно. Она наверняка искушена в любовных интригах. Эта женщина понимает, что неизвестность смущает человеческий ум и что душа распаляется в пустоте, вот она и воспламенила мой дух, разоружила меня, прежде чем начала атаку уже под своим настоящим именем.