— Это так трогательно, фрау! Я не мог и ожидать; я не предполагал даже… Но я должен вам сказать, что, вероятно, скоро уезжаю… Понимаете, мне некогда ждать Смолокурова — вы не могли бы поторопиться с поисками покупателя для моей картины?
Флейшхауэр покраснела, повернулась спиной к «дорогому Вячеславу», посмотрев на сонный Ильм, неторопливо ответила:
— Я учту вашу просьбу, хотя, конечно, жаль, что, не успев приехать, вы собрались назад… Напрасно так волнуетесь, мой молодой друг. Мы, немцы, — люди строгих правил и привыкли скрывать свои чувства, но разве дама, даже в моем возрасте — откуда вам, впрочем, знать, сколько мне лет? Разве не может немецкая фрау позволить себе хотя бы немножко быть сентиментальной, помечтать, вспомнить любимые строки? А вы, я чувствую, вообразили себе уже невесть что…
Тут она резко обернулась назад и пристально посмотрела на Звонцова, в самые глаза заглянула:
— Ведь так?
— Нет, что вы, — Вячеслав Меркурьевич не знал, куда деваться от этого взгляда веймарской провидицы. — Я вам обязан, дорогая фрау Флейшхауэр, благодарен за столь радушный прием, за то, что не забыли своего давнего стипендиата, просто в Петербурге у меня тоже есть дела, заказчики…
— Зачем же вы так занудствуете, Вячеслав! Успокойтесь, отдохните, а заказчики… Знаю я ваших заказчиков — мы все вечно чем-то заняты, а если честно признаться, то и дел-то неотложных нет, и заказчики всегда подождут, даже если они и вправду не дают вам прохода. Мой совет: отдохните-ка лучше от них, раз есть такая возможность… В России сейчас морозы, мрачно, неуютно, а здесь превосходная, мягкая саксонская зима — можно вот так гулять по аллеям старого парка, беседовать об искусстве, о литературе… Или вы уже потеряли вкус к прекрасному? Судя по вашему последнему пейзажу, такого не скажешь! Бросьте-ка свою хандру, вы ведь не англичанин, и не уподобляйтесь лорду Байрону — это давным-давно не в моде. Можете оставаться здесь сколько угодно, творить.
Звонцов, не зная, как еще возразить, съязвил:
— Спасибо, но в прошлый раз мне это слишком дорого обошлось!
— А вы, оказывается, злопамятный молодой человек! — покачала головой Флейшхауэр. — Это. как говорят у вас на родине, «было давно и неправда», а еще говорят: кто старое помянет, тому глаз вон. Зато сейчас все будет совершенно безвозмездно, и не только из моих добрых чувств к вам — сейчас я вам больше доверяю, чем пять лет назад. Заметьте, Вячеслав, я сама делаю такое предложение — разве прилично огорчать даму отказом?
Они все шли по чуть припорошенной снегом аллее. Ваятель молчал, обезоруженный таким натиском почтенной мадам.
— Nun gut! [234]Я рада, что вы согласны. Кстати, будьте так любезны, спуститесь сегодня вечерком ко мне — я отдам вам книги, которые вы в спешке забыли забрать с собой.
«Что там еще за книги?» — напряг память Звонцов.
— Наверное, это какие-то старые учебники, конспекты лекций.
— Возможно. Прислуга их собрала, вся стопка у меня. Я их не развязывала и не смотрела. Собственность — понятие священное, так что вечером жду вас у себя и никаких возражений не принимаю. Таков мой каприз, если хотите!
Вячеслав Меркурьевич сознавал, что больше не следует раздражать опасную немку, к тому же солнце проглянуло сквозь облака, подобные пышным немецким перинам, и на душе стало легче. Он почувствовал себя увереннее: «Ничего не узнал сейчас, ну и что? Вечером, возможно, представится более подходящий повод… Терпение! До сих пор так терпению и не научился — в серьезном деле торопливость может разом испортить все».
IV
После прогулки Звонцов по привычке спал: если ему удавалось отвлечься от навязчивых, тревожных мыслей, то совершенно ничего не снилось, а это, как известно, самый полезный сон. В такой самогипноз можно было погрузиться, как в теплую ванну, и уже через пару часов встать с новым запасом сил, готовым к очередным жизненным коллизиям. Вячеслав Меркурьевич поднялся часов в семь по будильнику и, решив вжиться в образ барина-сибарита, нажал заветную кнопку. Через минуту камердинер уже помогал ему облачаться во фрачную пару — «художнику» захотелось удивить мадам своим элегантным видом. Прежде чем спуститься в хозяйкины покои, он даже покрасовался перед зеркалом, побрызгал на себя французской eau de toilette, расчесал волосы по моде — на прямой пробор — и тщательно напомадил. Теперь он выглядел вполне comme il faut. «Попробую немного ей подыграть — пусть вспомнит о времени, когда опекала своего стипендиата, может, проговорится о скульптуре, которой была так восхищена…». Стоило ваятелю подергать шнурок колокольчика у входа в апартаменты Флейшхауэр, как она сама возникла в дверях в облике молодящейся римской матроны времен Петрония [235]— в пурпурной тунике, украшенной золотистым орнаментом. На голову и плечи эксцентричной фрау была наброшена длинная черная шаль из тончайшей шерсти с подобным же орнаментом по краям. Лицо ее было сильно напудрено, глаза резко очерчены тушью и оттенены, накрашенные губы карминно алели.
Флейшхауэр, видимо, уже поджидала гостя и не скрывала своей радости:
— Ах, это вы, Вячеслав! А я уже решила, что не уступите прихоти дамы, тоскующей по несбыточному идеалу. Молодец, что одолели свою хандру, — «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus»! [236]Вы ведь еще молоды, и я, как видите, не считаю возраст помехой для маленьких радостей жизни. Милости прошу к моим ларам! [237]Она обвела рукой небольшую, но очень живописную залу, оформленную в помпеянском стиле: стены с декоративным орнаментом в виде легчайших, тонких гирлянд, росписью под мозаику, затейливый наборный паркет, бронзовые напольные светильники в виде жертвенников. С потолка на цепях спускалась ажурная люстра. «Да уж, во вкусе ей не откажешь!» — лишний раз убедился Звонцов. За низким канапе, украшенным золочеными накладками, красовалась настенная фреска, изображавшая в натуральную величину на багровом фоне прекрасную римлянку, задумчиво восседавшую в кресле под широкой полосой-узором, в котором свастики чередовались с концентрическими квадратами, сливаясь в одну непрерывную линию. Одеяния римлянки точь-в-точь соответствовали вечернему туалету самой Флейшхауэр.
— Как хороша! Это ваш портрет… — скульптор чуть было не добавил «в молодости», но вовремя спохватился. Фрау томно улыбнулась:
— Увы, нет, — только фрагмент фрески с виллы Мистерий в Помпеях. Возможно, то была и реальная женщина, но она погибла почти две тысячи лет назад при извержении Везувия. Мне просто приятно любоваться ею и думать, что красавица давно мертва, а красота — вот она, бессмертна… Ай да Вячеслав — вы. оказывается, мастер и по части комплиментов! Я люблю, когда мне льстят, — это тоже искусство — уметь сказать даме приятное.
«Когда же ты мне скажешь, куда спрятала „мое“ надгробие, старая кокетка!» — злился в душе Звонцов. Немка же вдохновилась и, наверное, решила, что уже «очаровала» молодого русского «живописца»:
— Если вы так хотите видеть мой портрет, то, пожалуй, вот это подошло бы больше, мне кажется, очень соответствует моему облику и философскому складу. Приглядитесь — вот здесь! — она обратилась к большому живописному полотну, приморскому пейзажу в зеленых тонах. Море, гнущиеся под ветром кипарисы, замшелые скалы и ступени лестницы, ведущей к запущенной античной постройке, даже небо — все было изумрудного оттенка, и от всего точно исходил запах морских водорослей. Только колоннада со скульптурами светилась мраморной желтизной, да белела прибрежная пена… А Флейшхауэр указывала на женскую фигуру, закутанную в черное, облокотившуюся на каменный выступ, всем своим существом устремленную навстречу таинственной стихии и едва заметную на фоне этой мощной символической натуры.
234
Вот и замечательно! (нем.)
235
Петроний Арбитр — писатель, приближенный Нерона, автор знаменитого романа «Сатирикон», описывающего нравы империи эпохи упадка. Времена Петрония — эпоха утонченного эротизма и эстетства.
236
«Будем же веселиться, пока мы молоды!» (лат.)— начало древнего студенческого гимна.
237
Лары — у римлян то же. что пенаты, добрые духи, покровители домашнего очага.