— О! Хозяин явился не запылился. Бон-ж-жур! — заплетающимся языком произнес Вячеслав Меркурьевич, неопределенно развел руками, дескать, заждался, уже не знал, что и думать. Вид у дворянина Звонцова был такой, будто тот не первый час валяется на диване в обнимку с бутылкой: физиономия точно свеклой натерта, взгляд мутный, под глазами мешки. Затрапезный, когда-то дорогой, теперь же лоснящийся, весь в пятнах краски, десницынский халат был надет прямо на голое тело, а на впалой груди беспардонного гостя в редкой рыжеватой поросли, едва различимый, тускнел маленький нательный крестик. Несмотря на эту жалкую жанровую картинку в духе передвижников, Сеня так обрадовался, что тут же забыл о напастях миновавшего вечера и бросился душить в объятиях старого друга:
— Вячеслав!!! Это ты? Ты что, сбежал?
— Да нет, милок, я в тюрьме остался. А перед тобою тень отца Гамлета!
— Ты здесь! Как это возможно? Господи, да что же я говорю… Я так рад тебя видеть, значит, отпустили! Я верил, что не ты… Я знал, что Ивана не ты убил!
— Ну, брат, и сказал — знал, что не я! Откуда ты мог знать, когда я сам не помнил ни черта. А вот оказалось, что не убивал, — оправдали меня. Не виновен ни в ч-чем дворянин Вячеслав Звонцов, ч-чист!
— Тогда рассказывай, как оправдали, были же какие-то причины? Отсутствие улик, алиби или что там еще бывает? — в нетерпении расспрашивал Арсений, раздеваясь в прихожей.
Звонцов загадочно ухмылялся:
— Был свидетель. Единственный, но зато явился в самый ответственный момент. Уж приговор выносить собирались, знатоки римского права, — ха-ха! Мать их так… А тут он нежданно-негаданно — «Явление Христа народу». Ха-ха-ха!
— Да кто же, кто, в конце концов?! — Художнику пьяный кураж казался совершенно неуместным, кощунственным. Он напрягся, насторожился: что-то сейчас выдаст этот вечный баламут?
— Илья Ефимович Репин, картина «Не ждали-с»! — продолжал кривляться тот. — Да братец твой убиенный, колодничек, пришел! Своими ножками. Понятно?
Арсений так и застыл — на скамье в прихожей с шарфом на шее, с сапогом в руке — не веря своим ушам: «Что он несет?! Я же видел Ваню мертвого в участке на опознании и в церкви потом — сам же заказывал и отпевание раба Божьего Иоанна!»
— Tfe.i чего эт, Сень, второй сапог не снимаешь, а? Заснул, что ли? Я не убийца и освобожден в зале с-су-да — все по закону. И хватит скорби! — Скульптор взмахнул неверной рукой, чуть не опрокинул вешалку. — Братец твой все равно висельник, ты и с-сам знаешь — конченый человек… Я из-за Ваньки и из-за тебя столько денег потерял и десять лет жизни на нарах за эти пр-роклятые дни! Одна польза — в тюряге ногу вылечили. А мораль твоя мне уже поперек горла встала! Давай л-лучше з-за свободу и с-справд… За спра-вед-ли-вость, а?
— Э нет, Звонцов, мне теперь не до этого, а ты и так уже хорош! — Арсений никак не мог взять в толк.
что же произошло, но твердо решил для себя: «Теперь узнаю, как все было, все вытяну из этого ничтожества!» Он стал трясти несостоявшегося Буонарроти, хлестать его по щекам, в общем, усиленно вытрезвлять, приговаривая:
— Давай рассказывай подробности. Что с Иваном? Да очнись ты… Не хочешь говорить? Ну, отправляйся тогда к себе, животное!
Ваятель не ожидал такого натиска, губы его задрожали, и он и понес что-то невразумительное, похоже, напуганный тем, как в тишайшем Сене проявились вдруг черты его буйного братца!
— Не-е-т! Только не домой! Там гибель, п-понимаешь? Об-обложили, охотятся… Убить меня хотят, убить, п-нимаешь? Мас-соны, черт бы их побрал… Ни за что! У-ужас там, кровь на стенах, звезды! К-ка…каб-балис-тика… Н-надпись… Бр-р-р! Не вернусь туда — проклятое это место… А я в прихожей спать буду… Да-с-с на полу! Отсюда ник-куда не уйду — не сме-ешь пр-ро-гнать дворянина, т-ты! Ну не гони, брат… Прошу, ради Бо-о-га!
Сеня решил, что ваятель от пьянства и свалившихся на него бед совсем потерял рассудок, и, как всегда, пожалел (впервые он слышал, чтобы Звонцов умолял «ради Бога»), а тот бормотал еще что-то несусветное все о тех же пресловутых масонах, о каких-то кладбищенских гостях, пока сон не одолел его. Через несколько минут Вячеслав Меркурьевич уже храпел на всю мастерскую, и было понятно, что будить его бессмысленно.
До поздней ночи Арсений не находил себе места. Он бродил по «голубятне», продолжая копаться в себе, без конца прокручивая в голове сказанное злополучным другом, стремясь отделить бред от правды: «Что же он все-таки хотел сказать, пьяный баламут? Отпустили: на радостях, разумеется, голову потерял и в загул — с этим все так или иначе ясно, но при чем здесь Иван?» Наконец он рассудил, что самостоятельно ничего не выяснит. И все равно придется ждать утра, теперь же нужно было постараться заснуть, чтобы, по крайней мере, встать со свежей головой, а поскольку диван был уже занят «гостем», в прихожей пришлось устраиваться ему самому.
Истерическое дребезжание будильника пробудило даже Звонцова. Разлепив веки, он приподнял гудевшую голову с дивана и, толком не соображая спросонья и с похмелья, увидел перед собой раздраженное лицо Арсения:
— Ч-чего смотришь?
— Ты что там вчера про Ивана нес, Звонцов?
— Кого? A-а! Не ве-еришь, значит. Ну, иди в полиц-цию — там тебе все-о-о расскажут… Мне не верит! Х-ха!
— Да ты пьян еще?! Хоро-ош гусь! Это в полиции теперь на водку дают?
— О гчего-ж — у тебя вз-зял. Каюсь! Надо ж было отойти-то… Ироды эти все ж у меня украли, ни гроша не оставили… А тебе жалко? Ви-ижу, пожалел для друга! Tt>i как там… это… ты картину окрес… отрес… Тьфу! Давай, говорю, картину! Мне срочно надо: заказчик ждать не любит…
Десницын молча протянул Звонцову давно приготовленный, аккуратно завернутый в крафт, перевязанный холст. Он хотел было еще что-то сказать, но только махнул в сердцах рукой и, накинув на ходу пальто, поспешил за разъяснениями в участок.
В двух шагах от дома, на углу Малого, возле часовни, художник услышал тонкий, срывающийся мальчишечий голос газетчика:
— Дамы и господа! Свежий номер «Петербургской газеты»! Спешите ознакомиться с последними столичными новостями! Вчера в присутствии Августейшей четы и делегации балканских стран на Манежной площади в память о славных победах русского оружия над турками и освобождении братского болгарского народа торжественно открыт памятник Великому князю Николаю Николаевичу-старшему… Очередной скандал в Государственной Думе! После Рождественских каникул депутаты продолжили дебаты о реформах в пользу евреев: трудовик Керенский громит черносотенца Маркова-2-го… Невероятное происшествие! Убитый встал из гроба, чтобы вступиться в суде за обвиняемого в убийстве! Сенсация! Покупайте «Петербургскую газету»!
От последнего «сенсационного» сообщения у художника в ушах так и зазвенело, да туг еще в Благовещенской зазвонили к обедне. Арсений бросился к мальчишке, не в состоянии выговорить и слова, только руку с мелочью протянул. Тот проворно выхватил свежеотпечатанный, пахнущий краской номер из кожаной сумки:
— Пожалуйте-с, господин! Три копейки с вас.
Десницын не стал брать сдачи — он с головой погрузился в газету и, уже не сомневаясь в правильности своего давешнего решения, ринулся теперь прямиком в Полицейское управление.
— Благодарствуйте, дяденька! — крикнул вслед рассеянному господину газетчик, с удовольствием заметив, что среди медяков попалось и несколько серебряных монеток.
XXI
Накануне, буквально чудом избежав неправого суда и оказавшись на свободе, Звонцов тотчас вспомнил надпись на стене мастерской, это ужасное memento mori, и, в который раз содрогнувшись от страха, понял, что о возвращении туда теперь не может быть и речи. Не долго думая, оправданный отправился прямиком на десницынскую «мансарду» — он знал, где тот прячет ключи. Не застав хозяина, Звонцов предался унылым размышлениям: как уйти от расплаты за роковую кражу старого надгробия. Плавное, что он для себя окончательно уяснил, анализируя свое, мягко говоря, незавидное положение: скульптуру придется возвратить на прежнее место любым способом, и чем раньше, тем лучше. «Она должна была остаться у Флейшхауэр в Веймаре, — надеялся Вячеслав Меркурьевич, — значит, придется ехать в Германию». Далее само собой следовало заключение: нужно соглашаться на предложение Смолокурова, сделанное в бане, чтобы без каких-либо затруднений попасть за границу и выкрасть бронзовый раритет. Сама судьба опять ставила ваятеля в зависимость от всесильного и вездесущего Евграфа, но и к нему идти с пустыми руками было бы совершенно бесполезно, а в очередной раз обращаться к Арсению, выпрашивать на продажу что-нибудь из его работ Звонцов теперь считал неприемлемым для себя. «Хватит! Не дождется больше Сеня, чтобы я, столбовой дворянин Вячеслав Звонцов, кланялся ему, умолял. „Самородок“, „талант“ — никогда ему не попасть в историю искусств!». Он был зол на Десницына, на целый свет — ситуация казалась безвыходной.