Теперь в ресторан заглядывали совсем другие туристы. Это были жители Урбино и Песаро, относившиеся к еде чрезвычайно серьезно. Они приезжали в основном полакомиться трюфелями, и Бруно безостановочно подавал тарелки carne al albese — ломтики говядины с сельдереем, пармезаном, тертыми трюфелями и помидорами. Такие блюда готовить легко и очень выгодно, потому что килограмм трюфелей стоит больше двухсот евро. Время от времени Густа вручала Бруно толстые пачки денег, которые тот брал не пересчитывая.
Машина, ехавшая по извилистой дороге из долины, была явно взята напрокат, а люди, которые в ней сидели, явно были туристами: они несколько раз останавливались, чтобы насладиться открывавшимися им видами, а когда наконец припарковались на площади и сложили карту, в первую очередь пошли осматривать церковь, памятник героям войны и остальные достопримечательности. Но даже самый дотошный турист не смог бы здесь найти больше ничего интересного, и было совершенно очевидно, что когда наступит время ланча, эти двое усядутся за столик и будут терпеливо дожидаться, когда подойдет Густа и сообщит им, чем можно полакомиться.
Когда Густа вернулась на кухню с их заказом, на ее лице застыло безразличное выражение, которое, как правило, означало, что она столкнулась с удивительно странными туристами.
— Один салат с трюфелями на двоих —сообщила она, особо подчеркнув последние слова.
— И? — спросила Бенедетта, не поднимая глаза от плиты.
— И ничего. Никакой пасты. Никакого secondo. По стакану вина. А еще они хотят знать, какая минеральная вода у нас есть — Густа пожала плечами — Понятное дело, иностранцы.
Поскольку Густа называла иностранцами всех, кто жил за пределами их долины, Бруно не обратил никакого внимания на ее слова.
— Сделаю большую порцию салата. Не отпускать же их голодными, — сказал он и взялся за дело.
И тут он услышал ее голос.
Окно кухни выходило на площадь, где стояли столики, и сюда часто доносились обрывки разговоров. Бенедетта и Густа частенько даже вступали в эти разговоры и выкрикивали свои замечания, заглушая ими звон кастрюль. Сейчас Бенедетта готовила мясо, и шкворчание на сковородке мешало Бруно слушать. Он взял Бенедетту за руку и прислушался.
— До Урбино час или два пути, — сказал мужчина, явно американец.
— В таком случае у нас уйма времени, можно подняться на самый верх, — согласилась его спутница. У Бруно зашевелились волосы на шее, а сердце словно замерло.
Бенедетта посмотрела на него.
— Что с тобой?
— Ничего. Просто задумался…
Он снова услышал их голоса.
— …трудно поверить, что здесь настолько прохладнее, чем в Риме, — сказал мужчина.
— И так красиво. А эта еда пахнет просто волшебно.
После этих слов Бруно был уверен, что это она. Он отложил в сторону нож и вышел в маленький бар, откуда были видны все столики.
За то время что Бруно ее не видел, она сильно похудела. Теперь на ней были темные очки, но изгиб шеи и поза — она сидела, вытянув ноги под соседний стул, — не оставляли сомнений. У Бруно закружилась голова.
— Это она, да? — тихо спросила Бенедетта, стоявшая рядом с ним. Бруно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Хочешь с ней поговорить?
Он покачал головой и вернулся на кухню. Нужно было готовить блюдо из улиток, которое заказала семья Ланкетта, и Бруно постарался сосредоточиться на этом. Но руки тряслись, и скользкие улитки выскальзывали и падали на пол.
Бенедетта взяла разделочную доску и стала резать печенку. Вжик-вжик-вжик — нож кромсал мягкое мясо с чуть большим нажимом, чем требовалось.
— Извини, — наконец проговорил Бруно.
— За что? — ответила Бенедетта, и голос ее резал больнее, чем нож.
— За то, что расстроился.
Бенедетта поднесла доску к сковороде и ссыпала печенку в булькающее масло.
— Твое настроение тебе не подчиняется.
«Твое тоже», — подумал Бруно, глядя на то, как гневно напряглась шея Бенедетты.
— Я думал, что все переболело — сказал он извиняющимся тоном.
— А я знала, что нет.
Он открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.
— Она красивая, — продолжила Бенедетта, быстро измельчила луковицу и потянулась за следующей.
— Да.
— Красивее, чем я.
— Нет, — возразил Бруно — Просто другая.
— И ты ее любишь.
Сказано было утвердительно, но это все-таки был вопрос, и Бруно понимал, что должен попытаться на него ответить.
— Ну, — начал он, — все не так просто. Я влюбился в нее, но она не ответила на мои чувства. Говорят, нельзя любить человека, если он не любит тебя. Так ведь?
— Говорят…
Бруно посмотрел на нее, но Бенедетта была поглощена своим занятием. Голос у нее слегка дрожал, но возможно, виною тому был лук.
— Так ты сказал ей, что любишь ее, а она ответила, что ей это безразлично, — подсказала Бенедетта — И что было дальше?
— Все было несколько сложнее, — признался Бруно. — У нее был роман с моим лучшим другом, и… в общем, сейчас все это кажется очень запутанным.
Бенедетта вытерла руки, взяла два стакана и налила в них вина из стоявшей возле плиты початой бутылки.
— По-моему, будет лучше, если ты расскажешь толком, что случилось, — спокойно предложила она.
Бруно рассказывал, а Бенедетта слушала и кивала, одновременно готовя. Густа то входила с пустыми тарелками, то снова выходила на площадь, но притворялась, что ничего не слышит.
— Вот поэтому я не хочу подходить и заговаривать с ней, — наконец сказал Бруно — Она думает, что я извращенец, и я ее за это не виню.
— Я тоже.
— Спасибо — грустно ответил Бруно — В общем, будет лучше, если она просто поест и уедет.
— Возможно.
В этот момент снаружи раздался крик, а следом за ним звук, который ни с чем не спутаешь, — кого-то стошнило. Бруно услышал голос Лауры, доносившийся из бара:
— Scusi, signora, здесь есть врач? Моему другу плохо.
Бруно посмотрел на Бенедетту, но ее лицо ничего не выражало. Густа ответила, что можно позвонить и вызвать врача. А пока они уложат ее друга в постель. Бенедетта вышла посмотреть, не нужна ли ее помощь.
— В чем там дело? — спросил Бруно, когда все стихло, а Бенедетта вернулась на кухню.
— Наверно, в грибах.
— Почему?
— У некоторых людей coprini вызывают аллергию. Особенно если смешать их с алкоголем. Наверно, он один из таких — Она посмотрела на Бруно пустыми глазами — Ему нужно полежать хотя бы часа два. Доктор ничего не сможет сделать, но он все равно будет его ждать, а мама даст ему aceto balsamico, чтобы привести в порядок желудок.
— Бенедетта, но у нас ведь нет coprini.
— Нет, потому что я все использовала.
Бруно сдался. Он был почти уверен, что недомогание друга Лауры вызвано одним из тех ядовитых грибов, которые Бенедетта заставляла его собирать во время их лесных прогулок. Но сейчас гораздо важнее было другое: как ему быть с Лаурой?
— Не могу с ней разговаривать, — принял решение Бруно — Слава Богу, она думает, что это мы отравили ее приятеля. Поэтому я не могу пойти туда и заговорить с ней как ни в чем не бывало.
— Не можешь, — согласилась Бенедетта — Но моя мама рассказала ей о действии coprini, и совершенно ясно, что дело тут не в еде, так что…
— …так что я могу приготовить для нее dolce — в качестве извинения.
— Великолепно. Как насчет пирожного с моими миртовыми ягодами?
Бруно покачал головой.
— Слишком сладко.
— Тогда печеный инжир.
— Слишком прямолинейно.
— Zuppa inglese?
— Слишком тяжело.
Бенедетта подняла руки: сдаюсь.
— Тогда ваша очередь, маэстро. Что ты будешь готовить?
— Не знаю, — задумчиво произнес Бруно. Но его руки уже тянулись к необходимым ингредиентам. Фиги, яйца, сливки и орехи. Какой-нибудь пирог? — Что бы это ни было, не думаю, что рецепт этого уже существует.
Бруно больше не размышлял, он импровизировал. Нет, «импровизировал» — не то слово, подумала Бенедетта, наблюдая за тем, как он смешивает засахаренные фрукты со сливками и добавляет орехи. Бруно творил. Иногда Бенедетта комментировала его действия или что-нибудь советовала, но он вряд ли ее слышал, настолько был поглощен ароматом и вкусом того, что держал в руках.