— Что же получается, Михаил Петрович?
— Что?
— Получается, что вы вроде бы делаете мне предложение! — почти шёпотом проговорила девушка.
— Да не вроде бы, милая Лариса Ивановна, а самым настоящим образом!
— Спасибо, Михаил Петрович!
— Нет, на это я не спасибо хочу получить, а ответ, решительный и недвусмысленный! Я не уйду из этих стен без вашего решения! Как написано в одной вашей книжке:
Рифма, конечно, не ахти, но смысл точный! Вот один из этих ответов я и хочу услышать! Желательно, конечно, второй! Я понимаю, что я слишком высоко взлетел и тем больнее мне будет падать. Но не взлететь я не мог! Уж лучше разбиться у ваших ног! — И он опять хотел было упасть на колени, но девушка, так и не отнявшая своей руки, удержала его.
— Хорошо, Михаил Петрович, я вам отвечу! — сказала она и вздохнула с явным облегчением, и этот лёгкий вздох испугал вдруг лесника возможностью легковесного ответа, и он взмолился:
— Только ладом подумайте!.. Конечно, я сознаю, кто я и кто вы! В этом я не заблуждаюсь: я простой рабочий парень, а вы…
— А вот сейчас вы скверно говорите, уважаемый Михаил Петрович! Что за аргументы? — пристрожилась девушка. — В какой это книжке вы вычитали такие глупости?
— Ни в какой! — пошёл на попятную лесник. — До этого я сам додумался! Извините!
— То-то и видно, что сами! И не смейте так больше!
— Хорошо! Но я это к тому, что работа у меня не очень чистая. Помощники мои — лошадь, мотоцикл да ружье. И от меня всегда пахнет то бензином, то конским потом, то порохом, то табаком, которым я гнус отпугиваю, то, извиняюсь, пивком, которое является чистым баловством. Я понимаю, что у вас чистая душа и деликатные ноздри. И я клянусь уничтожить на корню все эти дурные запахи, и от меня впредь будет пахнуть лишь тайгой: живицей и черёмухой! А у вас на столике и здесь, в библиотеке, и там, дома, у меня дома, смею уточнить, всегда будут живые цветы, даже зимой — я знаю, где растет багульник.
— Вот это замечательно! Это опять хорошие слова! Спасибо! И я вам отвечу!
— Когда?
— Очень скоро!
— Когда же?
— Вот-вот, и у вас есть еще время передумать и отменить своё предложение, — чуть кокетливо от уверенности, что ни о какой отмене не может быть и речи, проговорила Лариса Ивановна — просто ей лишний раз хотелось услышать слова любви.
И она их услышала.
— Ни в коем случае! — воскликнул лесник. — Я вас люблю! И я пошёл ва-банк! Как сказано в одной из ваших книжек! Пан или пропал! Лучше пан!.. Так когда же я узнаю свою судьбу?
Библиотекарша глянула на ходики, на которых до девяти оставалось две минуты, и вдруг в ней вспыхнуло нерастраченное девчачье озорство — ей захотелось подыграть глуповато-запальчивому ребячьему прогнозу из «Клуба-сказки», и она сказала:
— Через две минуты! Вот только проверю по карточке, все ли книги вы принесли!
— Все! Можете не проверять! — загорячился лесник. — Разве бы я посмел?..
— Нет-нет, Михаил Петрович, во всем нужен порядок! — И она поспешила за стойку.
Лесник устремился следом, повторяя:
— Конечно, конечно! Порядок и порядочность — прежде всего! Я понимаю! — И он склонился, наслаждаясь запахом ею волос, над её плечом, следя, как она, перебирая книги, вычёркивает их из формуляра.
— Да, вы — образцовый читатель! — сказала она наконец, и тут из ходиков выскочила кукушка и принялась отсчитывать девять часов. — Милый Михаил Петрович, я принимаю ваше предложение! Я согласна быть вашей женой!
— Ура-а! — дико, как изюбр, затрубил образцовый читатель, повернул к себе библиотекаршу, обнял и прижал к себе. А поскольку лесник был молодым и сильным, и поскольку он никогда еще не обнимал хрупких и интеллигентных барышень, то он, естественно, переусердствовал, и рёбрышки библиотекарши хрустнули. Она коротко, как и было предсказано, взвизгнула, что совпало с последним, девятым, «ку-ку».
— Извините, Лариса Ивановна! — сказал лесник, ослабляя объятия.
— Ничего, Михаил Петрович! Ничего, Миша! Это я от счастья! Ведь ты мне тоже нравишься! — И она чуть хохотнула.
— А смеётесь над чем? — спросил любознательный образцовый читатель. — Что тут смешного?
— Ничего! Все чудесно, как в сказке! — И она сама поцеловала его в крепкие, красиво изогнутые губы.
Шёл уже десятый час, и счастье библиотекарши стремительно набирало ход.
А в служебке между тем продолжалась своя жизнь.
Вася пустил пистолет по рукам.
— Подержите! Как-нибудь — О! в Октябрьскую! — мы все постреляем! Обратите внимание на буквы «БВК» — Бровин Василий Кузьмич! Подходит, правда? Но это совпадение, а что оно означает на самом деле, узнаете позже. И что может кувшин — тоже чуть позже. А теперь зарегистрируемся! Люба, приступай.
И Люба записала всех в особую тетрадку, записала по старшинству сказочности, то есть сначала прошлогодних, потом нынешних, потом будущих. Ни клятвы, ни присяги не предусматривалось, потому что неясно было, чему присягать и в чем клясться. Вася думал над этими церемониями, но ничего путного измыслить не мог. Он и над уставом размышлял, но и тут ничего дельного не придумалось. И решил только, что организация их открытая, о ней можно говорить на любом перекрёстке, можно пересказывать все, что происходит на заседаниях, можно приводить с собой друзей и знакомых.
А вот программную речь для открытия председатель сочинил и записал, и в папке для дел она была подшита документом номер один. Сутью речи было то, что сказка в наши дни живёт плохо, почти нищенски, вот-вот пойдёт по миру с протянутой рукой, и это происходит потому, что цивилизация, технический прогресс своими чудесами затмили и вытеснили старые сказочные чудеса и подорвали веру в них: был ковер-самолет — стал просто самолет, был осколок говорящего зеркала — стал телевизор и так далее. Нет, пусть, пусть чудеса из сказки перекочевывают в жизнь, не это обидно. Обидно, что сказочных чудес становится все меньше и меньше, пополняются они все труднее, а вера в них все слабее. Попросите в библиотеке современную сказку, там руками разведут и предложат «Репку», а одной репкой сыт не будешь. Хорошо, что есть хоть Буратино, да и тот уже с бородой. А поди спроси у самого золотушного сопляка: «Есть ли чудеса?», — он ответит: «Не-а!» Отсюда решительный вывод: сказку надо поддерживать, в чудеса верить и, по возможности, творить их. Ведь что такое чудо, в сущности? Чудо — это добро, сделанное вдруг или втайне. А разве так уж трудно — сделать такое добро? Нет! Это под силу каждому, значит, каждый — чудотворец! Так или почти так говорил Вася. Некоторые его высказывания были, возможно, спорными, но бесспорное скучно и пресно, к тому же, надо отметить, к чести мальчика, что ни одной мысли для своей речи он ниоткуда не вычитал и не выписал, а все обдумал сам.
И получил в награду дружные аплодисменты.
В заключение собрались пить чай и пригласили Ларису Ивановну. Она к тому времени выпроводила своего пылкого воздыхателя, то есть теперь уже, простите, жениха, который без умолку и вдохновенно рисовал перед невестой одну заманчивей другой картины их предстоящей семейной жизни, новых книжек взять наотрез отказался, но заметил, что с удовольствием унес бы заверения в ответных нежных чувствах, что и получил, с чем и отбыл восвояси.
Лариса Ивановна, охваченная новыми переживаниями, не вошла в служебку, а влетела, ворвалась, стиснула широким обхватом толпившихся у стола ребятишек, которых вдруг ощутила своими детьми, а Васю и Любу, прямых, по ее мнению, виновников своего счастья, расцеловала в обе щеки и жарко спросила:
— Ну, миленькие, что еще сделать для вас? Хотите второй шкаф для музея?
— Пока хватает одного, спасибо! — ответила девочка и протянула ей кувшин. — А вот водички бы принести! Пожалуйста, Лариса Ивановна! Будем чаевничать!