Она удивленно посмотрела ему в лицо.
— Там внутри есть отверстие, — начал объяснять Фредрик. — Собственно, это узкая щель под нижним краем лестницы. Может быть, это вентиляция, но я решил ее заколотить. На всякий случай. Если он захочет проникнуть оттуда. Потом я позвонил слесарю, он придет завтра в полдень, поменяет замок. Сейчас поеду в магазин. Прости, что я забыл купить молоко.
В присутствии Фабиана он не хотел говорить о человеке под лестницей.
Когда они легли спать, Паула спросила:
— Ты думаешь, он приходил через то отверстие, которое ты заколотил?
Фредрик понял, что она имеет в виду.
— Не знаю, отверстие очень маленькое, но и он тоже не слишком большой. Так что на всякий случай я решил подстраховаться.
— Но если он уполз туда, то ему не выбраться, потому что этот лаз ведет в подвал, — возразила она.
— Да, но, может быть, там есть какой-нибудь выход. У крыс удивительная способность находить самые невероятные входы и выходы из домов.
— Но он же не крыса! — с удивившей Фредрика горячностью воскликнула она.
— Нет, конечно нет, я не хотел сказать, что он — крыса. Может быть, этот лаз куда-то ведет, а может быть, и нет, но теперь он заколочен, и не будем больше об этом думать.
Фредрик наклонился над женой. Светлые волосы, заплетенные в скромную косу, лежали на подушке. Он нежно поцеловал ее в губы.
— Доброй ночи, мое сокровище.
— Доброй ночи, — ответила она, сонно щурясь.
Она повернулась к нему спиной, натянула одеяло на голое плечо и сказала, зевнув:
— Но все же я нахожу это жестоким.
— Что именно?
— Просто взять и заколотить отверстие, — пробормотала она. — Вдруг он там, внизу? Вдруг оттуда нет выхода? Ты только представь, каково ему сейчас.
В следующий миг она заснула. Такой уж у нее был обычай. Перед тем как заснуть, она говорила что-нибудь непонятное или провоцирующее, а потом скрывалась в надежную крепость своего нерушимого сна, а ее слова продолжали висеть в темноте спальни.
Ничья земля
От этой напасти не было никакого средства, никакого спасения. Он перепробовал все: физические упражнения до полного изнеможения, физическую работу и секс. Он слушал классическую музыку и читал хорошие книги. Пил горячее молоко с медом, травяной чай, виски. Ничто не помогало.
Наоборот, это происходило все чаще и все тяжелее. В конце концов он оказывался зажатым между миром сновидений и миром бодрствования, на ничьей земле, на границе, оглушенный сном, но без сна. Он оказывался прикованным к кровати под перекрестным огнем образов, голосов и звуков.
Здесь сходились все: коллеги из ратуши, Паула, дети, общие друзья и знакомые, соученики по высшей школе, бывшие подруги, друзья по детским играм в лесу, родители, учителя, соседи из разных мест, где он жил, продавщицы магазинов, где он делал покупки, таксисты, когда-то возившие его, незнакомцы, с которыми он разговаривал в поездах. У него было такое чувство, что все люди, с которыми он когда-то так или иначе сталкивался, окружали его плотным кольцом, заговаривали с ним, о чем-то просили, требовали, распоряжались, унижали. Их лица и голоса свистели над его головой, словно стрелы, — вжик, вжик. Вынести все это было выше человеческих сил.
— Это жестоко, — услышал он голос Паулы. — Он же не крыса!
Фредрик тут же оказался в каком-то подземном ходе, очень узком, темном и сыром. Он изо всех сил полз к выходу, вот сейчас он до него доберется — и весь этот кошмар окажется позади. Но нет! Он вдруг уперся в невидимое препятствие. Дальше хода не было, он оказался в ловушке.
— Как жестоко! Он же не крыса!
Он слепо бился головой о невидимое в темноте препятствие, загородившее выход. Он лежал на животе, ему было страшно неудобно, но встать он не мог, удары его были лишены силы. Он искал край, зазор, чтобы ухватиться или подтянуться, но тщетно. Боже мой, какой ужас!
Несмотря на то что кошмар отличался невообразимым реализмом, Фредрик сознавал, что лежит в постели рядом с женой. Он одновременно находился в двух параллельных мирах: в сумеречном состоянии он находился в кровати, а в клаустрофобической действительности — в темноте. Иногда более отчетливым становился один из миров, иногда — другой, словно какой-то оператор менял резкость, наводя камеру то в одну, то в другую сторону. Он не понимал: был ли он сейчас человеком, лежащим в красивой просторной спальне и видящим кошмарный сон про подземный ход, или человеком, запертым в подземном лабиринте и видящим в галлюцинациях уютную спальню?
Но наконец мир спальни победил, сознание его прояснилось. Но звуки сновидения не исчезали. Откуда-то снизу доносились тихие звуки. Кто-то скребся, стучал, царапался. Как будто глубоко внизу кто-то изо всех сил старался выбраться из западни.
Фредрик не мог сказать, как долго он лежал и прислушивался. Он словно оцепенел и был не в силах пошевелиться. Удары стали громче, потом послышался грохот.
Фредрик мгновенно очнулся от своей кататонии, [2]сел, потом встал с кровати. Ноги его сильно дрожали. Нет, никаких звуков не было. В доме стояла мертвая тишина.
Он спустился в кухню, вскипятил на плите воду и заварил кофе. Пока напиток заваривался, Фредрик обошел первый этаж. Зайдя в гостиную, он выглянул в окно. Небо было затянуто облаками, над лесом и полями стлался серый туман. Утренние сумерки — странное и причудливое время между ночью и днем, похожее на ничейную землю между его сном и его бодрствованием. Трава и тростник не шевелились. Птицы молчали. Мир за окном был тихим и застывшим, как на картине. Он был нереальным.
Или это как раз и был реальный, настоящий мир? Иногда Фредрик чувствовал, что тот мир, который он видит по утрам, и есть настоящий мир. Мертвый мир, каким он и должен быть. Как будто он застиг мир на месте преступления, до того, как кто-то невидимый включит батарею, настроит цвет и звук, и мир станет таким, каким мы его себе воображаем.
Но в саду шевелились ягодные кусты! Ветки колыхались, на них из стороны в сторону раскачивались неспелые ягоды смородины. Кто-то рыскал под листьями, похожими на ладони. Потом снова стало тихо. Затем он заметил что-то вдалеке, у леса. Что-то темное, контуры таяли в сумерках. Странный предмет стремительно передвигался между деревьями. Кто это? Черная лохматая собака?
Фредрик вернулся на кухню к своему кофе. Проходя через прихожую, он заметил, что дверь в каморку приоткрыта. Он остановился, потом взял фонарь и протиснулся в узкое пространство под лестницей.
Луч фонаря скользил по стенам, по хламу. Все как обычно. Он направил свет фонаря под самую нижнюю ступеньку лестницы.
Там лежала древесно-стружечная плита. Она была оторвана от пола и пробита в середине. Из краев, поблескивая, торчали острые концы гвоздей.
Плата за аренду
— Фантастически! Отлично! Смотри на детей, Паула. Нет, нет, лучше сюда. Нет, не в камеру, а чуть выше моего плеча. Да, так, сгруппировались немного теснее, ближе друг к другу. Чудесно! Свет отличный. Вы не представляете, насколько вы все красивы.
Паула поначалу была настроена скептически. Ее дом и ее семья в журнале об интерьерах. Она уже забыла о тех пробных снимках, сделанных в апреле после вернисажа. Но их обнаружила главный редактор местной газеты и решила непременно сделать репортаж с Паулой. Она уговаривала Паулу, ссылаясь на то, что они посещают дома людей, профессионально работающих с цветом и формой, чтобы показать, как творчество отражается на убранстве их домов. Пока они сделали несколько таких репортажей — в доме модельерши, художника по стеклу и художницы сцены, теперь они хотели бы побывать в доме современной молодой художницы Паулы Крейц.
Просмотрев уже сделанные репортажи, Паула изменила свое мнение.
— Это не обычные репортажи типа «Дома у…». Они производят очень серьезное впечатление, Фредрик. Они будут писать о моем искусстве. Нам ведь не приходится стыдиться нашего дома, правда?
2
Кататония — нервно-психическое расстройство.