Прошло еще несколько дней. Я добросовестно пил выписанную мне гадость, результатом воздействия которой стал весьма хреновый сон. Но увильнуть хоть как-то от очередного приема этой отравы было совершенно нереальной затеей. Приносивший мне лекарство санитар отличался крайней недоверчивостью и подозрительностью. Приходилось терпеть и мужественно глотать это пойло.
Память ко мне так и не вернулась, несмотря на обещания доктора, а вот спать я стал хуже, и характер у меня испортился. Надо полагать, по причине хронического недосыпа. Как ни странно, но именно на этой почве я неожиданно близко сошелся с Кегелем. Не скажу, чтобы мы вели какие-то длинные разговоры, обычно попросту сидели рядышком. Он курил, а я разглядывал окружающую обстановку. Какие-то отрывистые куски воспоминаний толклись у меня в голове, и совершенно неожиданно для себя я вдруг начал осознавать, что рассматриваю эту самую обстановку исключительно на предмет ее возможного использования в бою.
«… Вот этот угол, на первый взгляд, выглядит очень соблазнительно: толстые бревна, не всякая пуля пробьет. Но для того, чтобы из-за него выстрелить, надо высунуть голову. А вот сделать это можно только в том случае, если высунешься из-за угла. Причем, не где попало, а над штакетником, который к этому углу примыкает. А, стало быть, и противник, если он не полный лопух, будет ожидать эту самую голову в указанном месте. Значит, что? Не высовываем отсюда башку. А лучше переползем к другому углу. Он хоть и не такой заманчивый, но внизу, на высоте полуметра от земли, выбит край одного из бревен, и получается неплохая амбразура, куда вполне можно высунуть ствол карабина. Да и сзади там лежит поленница дров, на фоне которой мои движения будут практически не видны. А вон та крыша крыта дранкой, и если отщипнуть несколько полосок, то вполне можно стрелять из глубины чердака. Никто меня там не увидит, а звуки выстрелов из-под крыши будут доноситься весьма неразборчиво, сразу и не поймешь, откуда стреляют…»
«Вон та банька — она из толстых бревен. И входная дверь у нее весьма и весьма внушительно выглядит. Казалось бы, классная позиция для обороны: окошки в стенах баньки узкие, только-только ствол просунуть. Но вся заковырка в том, что дверь бани до земли не доходит на расстояние ладони, и закатить туда гранату — дело пустяковое. И всё — никакие стены не помогут. Выскочить оттуда под обстрелом — дело безнадежное. Да и обзор из узких окошек неважный».
И вот такие размышления занимали меня практически все то время, пока я не был занят чем-то другим. Что-то пыталось пробиться из потаенных уголков моей памяти, но я так и не понял, что же это было. Ничего, что наталкивало бы меня на какую-то конкретику, вспомнить так и не удалось. Наблюдавший за моими раздумьями Кегель сочувственно похлопал меня по плечу.
— Не переживай, парень. То, что ты не помнишь имени своего ротного — это еще не самая большая проблема. Кто знает, может быть, Господь Бог, лишив тебя некоторых воспоминаний, поступил во благо. Ты старый солдат, и я это вижу. У каждого из нас есть какие-то моменты, о которых порою хочется забыть и никогда не вспоминать.
Не могу сказать, чтобы его слова вызвали у меня какое-то отторжение. В принципе, я был совершенно согласен, но легче от этого совершенно не становилось. Так прошло несколько дней, и меня снова вызвали в тот же самый кабинет. Но на этот раз там был уже совсем другой обитатель. Тоже немолодой дядька, хотя и не такой пожилой, как доктор. Но, ей-богу, я бы предпочел еще неделю пить эту самую гадость, лишь бы не встречаться с сегодняшним обитателем этого кабинета. Ибо сидел там самый натуральный фельджандарм. А вот к этим парням на закуску попадаться категорически не рекомендовалось. С юмором у них было плохо, а въедливости — хоть отбавляй. И сам факт, что моей персоной заинтересовалась полевая жандармерия, никакого энтузиазма вызвать не мог. Ладно уж, медики — тут оно все привычно и понятно. А вот какая вожжа попадет под хвост этим ребятишкам, предположить было совершенно невозможно. Однако же делать было нечего, обратного хода не имелось, и, вытянувшись около дверей, я рапортую обитателю кабинета о своем прибытии. Против всех ожиданий, он настроен весьма благодушно: не спешит снимать с меня шкуру и выворачивать наизнанку все тайники души.
— Задал ты всем нам задачку, Макс. У господ офицеров от тебя уже голова болит.
— Виноват, герр обер-вахмистр, но я ничего такого не делал.
— Да знаю я, — отмахивается фельджандарм. — Подобрали тебя в воронке с разбитой башкой и малость очумевшего. Вот и вылетело из этой башки все то, что в нее когда-то вложили командиры. По правде сказать, я и не думаю, что там было что-то особенно ценное, но порядок есть порядок, Макс. Согласись, ты же не можешь жить дальше человеком без имени, фамилии и без прошлого.
— Но я помню свое имя, — поколебавшись, чуть менее уверенно добавляю, — и фамилию вроде бы тоже.
— А ты уверен, что это твое имя и твоя фамилия?
— Нет, герр обер-вахмистр, — искренне отвечаю ему. — В этом я не уверен.
— Вот видишь, — назидательно поднимает палец вверх фельджандарм. — Конечно, может быть, что ты называешь действительно свое имя. Но ведь может случиться и так, что ты попросту запомнил имя кого-то из сослуживцев, который сам по себе является настолько замечательной личностью, что не знать его просто невозможно.
— Да, герр обер-вахмистр, так тоже может быть.
— Только ведь беда в том, Макс, что известность эта может быть двоякая. Это может быть действительно выдающийся человек, хороший солдат и честный сын великой Германии. А может быть наоборот — дезертир, бросивший своих товарищей. Вот его и объявили в приказе по части, а ты и запомнил. Что скажешь?
— Не знаю, что и говорить, герр обер-вахмистр. У вас в таких вопросах опыт намного больше, поэтому я всецело доверяю вам.
— Доверяешь? Ну, что ж, давай поглядим. Итак, что мы знаем совершенно точно? Тебе больше двадцати пяти лет, строение зубов показывает, что за своим здоровьем ты следил и вовремя обращался к врачам. Дырок у тебя нет, и в положенных местах стоят пломбы. Ты, несомненно, опытный солдат. Мышечную память обмануть невозможно. С оружием обращаться умеешь, причем достаточно хорошо и на уровне автоматизма. Воевал и был ранен, медикам я в этих вопросах доверяю безоговорочно. Кстати, где ты словил пулю?
— Не помню, герр обер-вахмистр.
— А ведь тебе делали рентген, Макс. И он показал, что в правой ноге у тебя действительно пуля. Винтовочная! И хочешь знать, из какой винтовки?
А вот это он уже заливает. То, что наличие пули в ноге рентген безусловно покажет, здесь я с ним спорить не собираюсь. Но, не разрезая ногу, выяснить, из какого оружия эта пуля вылетела — вот уж фигушки.
— Откуда же мне это знать, герр обер-вахмистр? Это надо у главного врача спрашивать. Он человек ученый, и такие вещи понимает.
— А что ж ты думаешь? И спросили. Наша эта пуля, Макс. Из маузеровской винтовки выпущенная. И что ты на это скажешь?
Пожимаю плечами. Хоть из маузеровской, хоть из американской или английской — какая разница? Логичнее было бы, конечно, из русской, мы все-таки на русском фронте находимся. Но если верить врачам, рана старая, а война идет всего второй год. Высказываю свои соображения жандарму. Он кивает, соглашаясь.
— Да, действительно, дружище, какая в этом разница? У нас что — не бывает случаев, когда солдат по неосторожности попадает под огонь своих же товарищей?
— Немецкий солдат? — искренне удивляюсь я. — Был бы русский, я бы поверил.
— А ты так много про них знаешь?
— Ну… — в замешательстве чешу подбородок, — не очень, конечно, то же, что и все.
— И знаешь их язык?
А вот это, интересно, он откуда узнал? От Кегеля? Не факт. Да и что мой товарищ мог им рассказать? Я с этим мальчишкой практически не разговаривал, да и нельзя это назвать разговором.
— Нет, герр обер-вахмистр, я русского не знаю. Отдельные слова, те, что написаны в разговорнике — так это все знают.