Опасаться за Тома не следовало. Он уже находился в далеких и категорически нейтральных водах.
После секундной оглушенности от падения и застившей зрение и слух воды, я сразу же подхватил Нину под плечи, рывком устремившись наверх. Мы глотнули воздуху и, разинув рты, уставились сначала на нависающую над нами махину, а после друг на друга. Лицо ее было искажено испугом, и я заставил себя подмигнуть ей с задором, сам же цепенея от мысли, что нас может затянуть под винты гиганта.
− На спину, и – плывем! – сказал я, ухватив ее за ворот майки. – И никакой паники, слушай меня!
Она покорно кивнула, и мы поплыли – на удивление скоро и слаженно. Я даже удивился, насколько быстро мы отдалялись от бота, и почувствовал себя просто-таки чемпионом по плаванию, совершавшим немыслимые ускорения в неспокойной океанской купели, причем, − подгребая всего-то одной рукой, и не отрывая вторую от утопающей любимой.
Головы остальных участников морского инцидента скрывали нещадно хлеставшие по щекам волны, шустрый мотоциклист тоже исчез за ними, но крупные водоплавающие предметы различались во всей красе, и я увидел, как борт высотой с многоэтажный дом боднул по касательной наш бот, отскочивший от него подобно пробке и закрутившийся волчком. Далее судна разминулись, и, укоризненно гудя, исполин отправился восвояси в дальнейшие океанские просторы.
Я перевел дух. Отирая воду с лица и, отбрасывая назад намокшие волосы, в сторону бота смотрела и Нина. Бот был цел! Рискованно раскачиваясь после полученного тычка, он, тем не менее, обретал необходимое равновесие.
Во взоре Нины блеснула лихорадочная радость. Мы были спасены! Какие-нибудь считанные минуты, и мы – на борту!
Правда, за довольно короткое время мы умудрились отмахать от бота на столь порядочное расстояние, что я невольно восхитился как человеческими возможностям в принципе, так и собственному поразительному рекорду. А после отпустил руку от ворота Нининой майки.
Тут-то открылся секрет свершившегося чуда: меня сразу же отнесло от Нины метра на два, и я, освободившись, так сказать, от балласта, почувствовал вокруг себя плотную, упрямо стремящуюся куда-то воду. Мы попали в течение! Это моментально осознала и Нина.
Глаза ее потемнели от ужаса, она судорожно забарахталась, что-то выкрикнула, но волна ударила ее по лицу, заставив поперхнуться хиной соленой воды. Очередной накат волны скрыл ее, и мне пришлось в несколько отчаянных рывков преодолеть разделявшее нас расстояние, вновь выдернув ее на поверхность.
− Тише, тише, − приговаривал я, сжимая ладонями ее лицо, мокрое и от воды, и от слез. – Не трать силы. Снова ляг на спину. Ожидай удара волны. С ударом − не дыши.
Она поспешно и затравленно кивнула, а я с сожалением посмотрел на белое отдаляющееся пятнышко уже недостижимого бота.
Течение, чей властный бестрепетный поток я ощущал всем своим существом, становилось все сильнее, унося нас в безжалостный бескрайний простор. Осенняя океанская вода скользила вдоль тела, как холодный шелк.
Мысли, тем не менее, были ясны и взвешены. Пусть слабенько, но вдохновлял тот факт, что нынешних возможностей выжить было куда больше, чем в передряге последнего похода в тыл боевиков. Нас могли заметить с других суденышек. Команда таранившего нас монстра обязательно сообщит о случившемся береговой охране. Значит, на наши поиски пошлют вертолет. День в разгаре, и с высоты нас заметят. Существовал еще Том со своим мотоциклом, болтавшийся где-то неподалеку, однако на этого проворного малого я отчего-то рассчитывал менее всего. Да и вряд ли он разглядит нас в набирающих силу барашках. И мотоцикл не выдержит троих…
− Какая же он сволочь, − внезапно произнесла Нина, словно читая мои мысли.
− Том? – на всякий случай спросил я.
В ответ она попыталась всплакнуть, но подобрала неудачное время и место: волна тут же шлепнула ей в открытый рот, она закашлялась, и снова пошла бы ко дну, если бы не мои усилия.
Прошло около часа. Тупая воля стихии уносила нас невесть куда, накапливалась усталость, но, что хуже, мы здорово замерзли, и я начал без юмора подумывать о скором завершении своей земной а, напоследок, и морской эпопеи.
И вновь, будто зная все, что творится в моей голове, она спросила:
− Мы ведь не спасемся, Роланд? Нет?
− Если раскиснем, то нет, − сказал я.
И в ту же секунду что-то увесисто и больно толкнуло меня в спину.
Я сразу же подумал об угрозе праведной мести со стороны родственников изловленных нами акул, но, к счастью, это оказалось черное осклизлое бревно, похожее на трухлявую причальную сваю. Более чем уверен, это она и была.
Для выражения какого-либо восторга у нас попросту не имелось эмоционального потенциала, однако, наша благодарность к милости Всевышнего не знала границ. Облепив бревно с двух сторон и, вцепившись в него, как Том, вероятно, в сундук с деньгами, мы блаженствовали, экономя остатки сил.
Нас болтало еще пару часов, пронося в обидном удалении от многочисленных катеров и яхт, плыть к которым было, конечно же, полной бессмыслицей. Течение держало нас цепкими злорадными силками. Вдалеке пару раз пролетали вертолеты. Виднелись с регулярной частотой и авиалайнеры, заходящие на посадку в близкий аэропорт.
Туда, в сторону аэропорта нас, видимо, и сносил бестрепетный поток.
И вдруг появилась земля. Ее тоненькая желтая полоска. Тут я великолепно уяснил торжество моряков всех времен и народов, после мук океанских тягот узревших вожделенную твердь, но разделил торжество умозрительно, а не всецело, поскольку обладал независимым от моей воли плавсредством, стремящимся как раз подальше от берега, где оно проторчало в унынии свой долгий деревянный век. Мои усилия развернуть неповоротливое бревно поперек течения успеха не принесли.
Берег вместе с тем отчетливо и явно приближался. Я уже различал высотные дома и стальной плетень, ограждающий вившуюся над откосом автостраду. И тут почувствовал, что течение, словно выписав капризную петлю, вновь устремляется в океан, и сейчас мы – на рубеже, и, не рискни, не оторвись от удобной, но уже гибельной подпорки, шанса выжить не будет.
Я оттолкнул от себя бревно, с которого сорвались руки Нины, рывком подобрался к ней, судорожно цеплявшейся за ускользающее дерево и, пытаясь преодолеть ее инстинктивное сопротивление, тягу к такому замечательному и надежному предмету, потянул прочь от него.
− К берегу, теперь − только к берегу! – выплевывая воду, призывал я.
И когда бревно начало стремительно удаляться, а тяга воды вокруг наших тел вдруг ослабла, и мы словно повисли в явно потеплевшей воде, она поняла, что называется, странности моего отважного поведения и несколько успокоилась.
Мы медленно поплыли в сторону заветной суши. Вернее, плыл я, волоча ее за собой, как мог. Что управляло моим телом, я не знал, практически не ощущая его. Перед глазами качалась чернота, в голове звенело, я совершенно оглох, а горло резало от горечи морской воды. Берег же приближался нехотя, а порой казалось, будто мы барахтаемся на месте, словно застопоренные тяжеленным якорем.
Пару раз, когда мои онемевшие пальцы срывались с майки Нины, комом зажатой в моем кулаке, она безвольно проваливалась ко дну, и лишь потусторонними усилиями воли и еле теплящихся во мне силенок, я погружался вслед за ней и вновь выдергивал ее к зыбко качавшейся поверхности.
И все-таки настал тот миг, когда ноги нащупали придонный песок, и мы в обнимку, шатаясь, как уцелевшие после артобстрела солдаты, вышли на берег. А океан, упустивший добычу, хватал нас за щиколотки отливной волной, напрасно завлекая обратно.
Некоторое время мы тупо и недвижимо сидели на песке. Над нашей головой высился обрыв, усеянный мусором из оберток и пластиковых бутылок, а за ним свистела машинами скоростная автотрасса.
Облепленные серым песком, мокрые и босые, мы выбрались на обочину, и долго плелись по ней до первого телефонного автомата. Будка его была разбита и размалевана непристойными надписями − творчеством местных уличных варваров, поэтому в исправности аппарата у меня возникли обоснованные сомнения. Однако Нина, сняв трубку и, прислушавшись, уверенно ткнула пальцем в «ноль».