− С чего ты взял, что я не доверяю вам? − холодно спросил Абу.
− Ну… может, и доверяешь, но сейчас мне кажется твое вовлечение в реальные действия неправильным. Прости за откровенность, Абу, но ты производишь впечатление человека, выбитого из колеи… Я не могу брать на себя риск рассматривать тебя в качестве целеустремленного и идейного, если хочешь, сотрудника, не колеблясь, выполняющего приказы. Мне нужны люди, на которых я положился бы без оглядки.
− Если у меня было бы дело, которому стоило служить, я произвел бы совершенно иное впечатление, − полушепотом, скороговоркой доверился Абу. − Дай мне его. Где оно?
− Не знаю, не знаю… − Американец покачал головой. − Повторяю: для работы по моей тематике мне необходимы люди, не обремененные всякого рода раздумьями по поводу вмененных им обязанностей. Любой их прокол − и я лишусь головы. Одно дело − привлечь человека в качестве консультанта, другое − поручить ему долговременное оперативное задание.
− Проколов не будет, − сказал Абу. − Я хочу постоянной работы на вас. Она мне необходима, как воздух. Дик, я не могу вернуться обратно, не услышав от тебя что-либо обнадеживающего… Я занимаюсь не своим делом. Я не живу, а выживаю.
Дик отрешенно смотрел в окно. Нижние веки его сосредоточенно подрагивали от напряженного и, по всему виделось, трудного раздумья.
− Ну, хорошо, возвращайся, а на днях… − Он помедлил. − Хотя… Ладно. Я устрою тебя в отеле, а завтра переговорю с руководством. Обещать ничего не стану. Есть у меня соображения по поводу одной комбинации, может, ее и стоит тебе поручить… Но опять-таки речь идет о приблизительном варианте, многое предстоит уточнить и согласовать…
Оказавшись в номере отеля, Абу опустился в кресло. За окном лил дождь. Тихий и сонный полумрак царил в помещении.
На него нахлынуло горькое, отупелое одиночество. Но все-таки в сердце теплилось ожидание благих и значительных перемен.
Если Дик и играл с ним, то играл тонко и, конечно же, выиграл. Теперь Абу уже гнал от себя сомнения в том, что его собирались использовать, и он сам поспособствовал планам хитроумных и расчетливых шпионов. Эти мысли были грязны и порочны. Дик попросту пошел ему навстречу, в очередной раз поддержав его. А то, что подобное содействие соотносилось с рабочими интересами американца, − чему удивляться? Поменяйся они местами, точно также поступил и Абу. Другое дело, перебежчик из американской разведки появиться в Ираке не мог. И это вполне определенно говорило в пользу той страны, где ныне обретался беженец Абу. Значит, в ней заключалась сила и правда, каких бы усилий не стоило ему таковое признавать.
Но главной истиной, преподнесенной ему сегодня, была истина мести. Как лекарство, легким уколом введенное в кровь, оно стремительно распространялось по всему его существу, убивая темные разрушительные сгустки безверия и отчаяния.
Месть − вот смысл и оправдание всего его дальнейшего существования. И главное, того прошлого, которым мучился и он, и Мариам.
Он обязательно скажет ей об этом спасительном средстве, чей свет рассеет ее безысходный душевный мрак. И они вновь станут счастливы.
ЖУКОВ
Сознание в полной мере вернулось к Жукову уже на выходе из аэропорта «Шереметьево», − до сей поры, то есть в течение всего полета он пребывал в состоянии стеклянного и категорически принципиального опьянения. Первый глоток крепкого алкоголя был сделан непосредственно после отрыва самолета от полосы в аэропорту Кеннеди, вторую бутылку он купил у стюардессы, когда лайнер минул береговую полосу канадского побережья, а третья была почата уже на подлете к Шотландии. Потом он забылся сумбурным сном, а когда очнулся от него, в иллюминаторе уже дымились предрассветные облака и натужно подвывали двигатели, умеряя свою мощь перед снижением на посадку.
Сквозь плавающую в глазах похмельную пелену Жуков узрел торчащее из сетчатой сумки сиденья горлышко бутылки, отметил удовлетворенно ее увесистую нерастраченность на добрую треть, и тут же эту треть опорожнил, запив яблочным соком, брезгливо поданным стюардессой.
И – вновь выпал из бытия, в котором, тем не менее, совершал вполне адекватные действия, а именно: каким-то чудом прошел паспортный контроль, получил багаж, а далее, ведомый ангелом-хранителем и, исполненный мистического везения пьяницы, минул опасные стремнины таможни, очутившись у выхода из аэропорта, где разом и протрезвел, будто сорвалась перед носом занавесь хмельного забвения.
Холодом веяло из умных раздвижных дверей, хмурилось низкое подмосковное небо, густо воняло солярой от тыркавшихся под тесным навесом автобусов; непривычной, чужой и опасной казалась жизнь за анклавом порта, уже безнадежно вышвыривающего в нее похмельного и неустойчивого пришельца, в смрад, в хмарь осеннюю, в черные ледоходные трещины между капотов и багажников.
Полыхнуло:
«Диски и деньги!»
И тут же отлегло на сердце, как горелая лепешка со сковороды отпала: мертво держала рука Жукова заветный кейс, где жизнь его хранилась, как у Кощея в яйце, и промелькнул этот кейс мимо полусонных ранних таможенников, как вороватая мышь под носом кемарящего кота.
На призывные крики таксистов Жуков внимания не обратил, мрачно и целеустремленно катя тележку с вещевым баулом к рейсовому автобусу. Вспомнил невольно, как катал такие же телеги на промысле с подельниками, и − слезно обмерла душа в понимании безысходном, что вот и все, закончилась для него Америка. Закончилась навсегда, аминь, и нет возврата в ту прошлую жизнь, вылепившуюся вдруг округло-прекрасной, с осыпавшейся шелухой пустячных невзгод.
А что впереди?
Уместившись на автобусном сиденье и, положив на колени кейс, невидяще смотрел Жуков на крыши легковушек, катящих по просторной трассе к его родному городу. Городу, где он был никому не нужен. Где все следовало начинать сначала. Но вот только что начинать и как?
Марк, провожавший его в аэропорт, долго и нудно, как гвозди в мозг забивал, напутствовал его на прощание, не уставая при этом сетовать на идиотизм всего Жуковым свершенного. Ради чего?! – горестно восклицал он. Ради ста тысяч? Но ведь их эквивалент в нынешней Москве – всего лишь захудалая квартирка и среднего класса машина. Так стоило ли городить огород? Но, коли нагородил, деваться некуда. Поливай и окучивай. Но помни: отныне ты, Жуков, мишень. И если развернешься туловом поперек жизненного течения, тут же уставится на тебя рыскающий в твоих поисках ствол. И спасение твое – в ежеминутной, тщательной конспирации.
Марк дал много толковых советов, оставил номер телефона для аварийной связи и, припоминая советы, все более трезвел Жуков, и нутро его тяжелело от страха. Все отчетливее понималось, что ушел он как заяц от погони из одного леса в другой, в соседний, но если раньше тот соседний лес для волков из-за синего бугра заказан был, то теперь – тоже их вотчина. Опять-таки – стоило ли бегать? Марк предложил: оставайся, есть идеи, как твои проблемы разрешить… Однако он, Жуков, и слушать не стал никаких предложений. Не будет здесь счастья, бежать, бежать, бежать! – колотилось в его мозгу, и он сбежал. А вот теперь пришли первые сомнения. Но – что толку? Поздно!
По расчетам Марка у Жукова после прилета были в распоряжении вполне безопасные, неомраченные никакими передрягами сутки. С натяжкой – двое. В течение данного времени следовало навестить родителей, найти тайник для денег, а для себя − прибежище, к которому не приведет никакая старая связь.
− Запомни, − говорил Марк. – Искать тебя будут по банковским вкладам, снятию ячеек, номеру мобильного телефона, регистрации машины. Долго Жуковым тебе не пробыть. Так что делай себе другой паспорт. И еще: все твои знакомые – это капканы. Захочешь навестить маму? Это можно, но – исключительно по приезду. Скажешь, что в командировке, проездом в Сингапур, а оттуда – обратно в Штаты. Это она впоследствии, поверь мне, передаст заинтересованным лицам. Думаю, они усмехнутся про себя и оставят старушку в покое. Единственно – сядут на ее телефон. И проверят заодно, не зарегистрировала ли она на себя какой-нибудь сотовый…