Переключаю каналы... повтор «Пожалуйста, сэр».
(Помнишь мисс Хантер, Брюс? ж Учительницу в начальной школе Пеникуика. Ты должен помнить, с какой жестокостью она к тебе относилась. Сухая как палка, она терроризировала тебя, и ее рвение выходило за рамки обычного садизма, практиковавшегося ею по отношению к другим ученикам. В ее ненависти к тебе было что-то личное. Иногда мисс Хантер отводила тебя в сторонку, встряхивала и шептала на ухо: «Я знаю, кто ты, Робертсон. Мне все про тебя известно, мерзкий негодник». Чем больше ты старался угодить ей, тем хуже она к тебе относилась.)
Телевизор выключается.
Я не знаю, день сейчас или ночь. Передо мной несколько пустых банок. В камине еще тлеют угли. Звонила женщина из соцобеспечения, но что сказала - не помню. Надо что-то сделать.
Одеваюсь и выхожу. Иду в сторону Колинтон-Вилидж. Единственный, кого я могу навестить, это доктор Росси. В приемной дожидаются очереди несколько вонючих старух, но сейчас я почти ничем не отличаюсь от них в своем старом пальто. Вы у меня получите, сучки недоебанные. Достаю из кармана фиолетовую жестянку.
- Здесь пить не разрешается, - говорит дежурная. Машу перед ней удостоверением.
- Полиция. Работаю под прикрытием, - объясняю я бабулькам. Одна высокомерно поджимает высохшие губы. Так и хочется схватить шприц, закачать содержимое банки и впрыснуть дуре в сморщенные губы - то-то порозовели бы! - Пластическая хирургия. Современные технологии. Сейчас все могут себе это позволить.
Я поднимаю тост за технологии.
Дежурная называет мое имя, и я вхожу в кабинет доктора Росси. При виде меня челюсть у него отпадает, но мне-то наплевать. А если бы было не наплевать, то я сказал бы, что манеры у этого хмыря совсем не профессиональные.
Такие, как Росси, - это «Макдоналдсы» медицины, и диагноз они ставят быстрее, чем подают «Биг-Мак».
- У вас депрессия, мистер Робертсон. Ничего не поделаешь, придется прописать «прозак».
- Хорошо, - говорим мы.
Росси... Что-то в нем изменилось. Как будто до этого глухаря только сейчас дошло, что годы-то убежали, и вершины уже не достичь. Только и остается, что выписывать таблетки старым кошелкам и оставаться на уровне клерков, полицейских, учителей, социальных работников и т.п. От нашего обычно бодрого и жизнерадостного врачишки так и несет сломленным депрессняком неудачником, только что постигшем свои пределы. За последнее время мы привыкли к этому запаху, который сочится из каждой поры моего собственного больного тела вместе с сопутствующим ему поганым запахом виски. По дороге мы, я, мы комкаем выписанный рецепт и швыряем в реку у Колинтон-Делл. Потом идем в «Ройал Скот» пропустить пинту пива. Единственное лекарство, в котором мы нуждаемся, это залить обиду. А все из-за гребаного кокса, который подсовывал нам мудак Леннокс. Довел нас до своего уровня, а потом подсуетился и увел из-под носа нашу работу. Такой поворот надо было предвидеть, но... Но мы оказались слабы. Нужно стать сильнее.
Ночь не приносит сна. Мысли носятся в голове бесконечной каруселью. Наши жена и дочь машут нам с дурацких лошадок, а мы сидим, потягивая чай, на площади Принсис-стрит-Гарденс, вечно поглощенные своими мыслями, занятые планами мщения тем, кто преступил законы государства.
Отвлечься не получается, круг не разорвать даже мастурбацией, потому что каждый раз, когда мы пытаемся вызвать в воображении образ той или иной женщины, перед нами возникают гнусные физиономии Леннокса или Тоула, а в таких обстоятельствах никакое сексуальное возбуждение невозможно. Впрочем, оно и к лучшему.
Тиски ужаса ощущаются почти физически; иногда они слабеют, но никогда не отпускают совсем.
Мы снова куда-то идем, через Делл, через длинный пассаж, напоминающий старый железнодорожный туннель. В этом туннеле есть одно место, один пункт, где пассаж поворачивает, и света не видно ни впереди, ни позади. Пара шагов вперед, и свет засияет; пара шагов назад, взгляд через плечо - то же самое. Но здесь, в этой точке - мрак, лимбо. Появляется ощущение, что если ты только задержишься здесь чуть дольше, останешься в этой точке забвения некое определенное время, то и сам растворишься в темноте, перестанешь существовать.
Мы не в силах сдвинуться с места.
(Дующий из полярных областей через негостеприимное море и попадающий прямиком в твои попорченные табаком легкие ветер настолько холоден, что внутри тебя как будто образовалось арктическое ядро. Я ощущаю его, Брюс, и мне это не нравится. Ты чувствуешь, как теплая человеческая плоть окутывает его подобно одеялу, впитывает его свежесть, пропускает его токи великодушия и доброты к органам тела. Дыши. Дыши. Нет, мне здесь не нравится. Выбирайся из туннеля, Брюс.)Туннель втягивает нас, как водоворот, вот уже видны каменные структуры, они проступают из мутной, пьяной темноты. Мы слышим голоса, но они не пугают нас, не заставляют напрячься.
Забвение не наступает. Мы даже не заметили, как покинули туннель, вышли из деревянного каньона, однако знаем, что это произошло, что мы выбрались на главную дорогу - на это указывают шум и огни редких машин.
Университет... сумерки... щебет птиц в парке на Гилмор-Плейс... и вот мы уже возле Королевского Театра. Стейси, Кэрол, подружка Стейси Селеста и мы на пантомиме «Матушка Гусыня» со Стэнли Бакстером и Энгусом Ленни из «Кроссроудс».
Мы были там.
Нет, не были.
Да, были.
Светло. Холодно, зуб на зуб не попадает. Какой-то попрошайка что-то хрипит в наш адрес; может, проклинает, может, просит деньги. Мы шарим в карманах и обнаруживаем двадцатку и немного мелочи.
Подаем двадцатку нищему; он видит боль в наших глазах и смотрит на нас с благодарностью, которая тут же сменяется разгоняющим алкогольную муть страхом. Он берет бумажку и бормочет что-то невнятно
(Вскоре после шахтерской забастовки, узнав, кто твой настоящий отец, ты уехал в Лондон и поступил на службу в полицию. Ты снова просиживал часами над газетными вырезками. Ты размышлял о собственных проблемах и возлагал ответственность за них на него, своего биологического отца. Его, самого ненавидимого и страшного из всех заключенных страны, содержали, заботясь о безопасности как его собственной, так и других людей, в отдельной камере. Его называли Чудовищем. И ты старался не думать о нем, ты гнал от себя тревожные мысли, ты продолжал жить. Ты был нормальным. Ты бросил шахту и поступил в полицию. Женился. Остепенился. У тебя родился ребенок. Ты был нормальным. Вот только приступы беспричинного беспокойства... Депрессии... Желания...)
Мы движемся в противоположном направлении, туда, откуда пришли. В витрине видим густую темную щетину. Надо побриться.
Что еще делать, как не идти домой.
Домой.
ДОМ - ТЬМА
У меня нет фотографий. Только воспоминания. Я отчетливо помню, как поехал посмотреть на него.
На отца. Того, который никогда не изводил меня, никогда не заставлял есть уголь, никогда не называл меня дьявольским отродьем. И все равно я ненавидел его больше всех на свете.
Я привык бывать в таких местах по служебным делам. Я уже не замечал их. Но то место было трудно не заметить, трудно не почувствовать его гнетущую, тошнотворно-унылую мрачность. Громадная стена словно тянется по всей длине жуткой пустоты, заполненной дерьмовыми городишками, поселками, промышленными строениями и старыми шахтами, разбросанными между Эдинбургом и Глазго.
Внутри - запах. Пахнет дезинфектантом. Другого такого запаха нет. Он напоминает больничный, но намного более затхлый и вонючий.
Я уже трясся, когда тюремный сторож Джош Хартли от крыл мне камеру. Вся моя информация о нем ограничивалась нечеткой фотографией в «Дэйли Рекорд». Он представлялся мне воплощением зла. Действительность оказалась куда прозаичнее. Весь мой мандраж куда-то ушел, сменившись презрением и злостью, когда я увидел скрюченную старческую фигуру. Неужели это и есть Чудовище? Глаза. Они вовсе не были глаза ми убийцы, но вполне могли принадлежать какой-нибудь мерзкой карге, посвященной в грязную сплетню. Крючковатый нос, совсем не такой, как у меня - мой достался мне от матери. Мне хотелось швырнуть его на пол и растоптать ему башку, выбить из него жизнь, забрать се у него так же бездушно-грубо, как он когда-то дал мне мою. Я подумал о матери. Я презирал се за слабость. Как могла она позволить этому жалкому существу сотворить с ней такое? Как посмела не отбиться от него?