Стоявший рядом с ним вчерашний молодой человек с удивлением глядел на меня.
– Я… я здесь, господин аббат, – пролепетал я.
11 часов, когда ремесленники, секретари, преподаватели языка, священники, прислуга, лакеи и кучера обедают
За внезапной встречей с аббатом Мелани последовали сердечные, братские проявления чувств.
– Дай обнять тебя, мальчик, – сказал он, отечески ущипнул меня в бок и коснулся кончиками пальцев моего лица. – Поверить не могу, что нашел тебя.
– И я поверить не могу, синьор Атто, – ответил я, сдерживая дрожь в груди и слезы радости.
Между нашей первой и второй встречей прошло семнадцать лет, между второй и этой, теперешней – одиннадцать. Долгое время я был уверен, что никогда больше не увижу его. А вот теперь Атто Мелани, князь шпионов, тайная ключевая фигура интриг половины Европы, а так же мой проводник по жизни и своим приключениям, снова стоял передо мной, из плоти и крови.
При каждой встрече он приходил ко мне, и каждый раз он приезжал издалека, из своего Парижа. Одиннадцать лет назад он застал меня врасплох в Риме. Его темная тень внезапно появилась из ниоткуда, в то время как я перекапывал клумбы виллы Спада. Я был в растерянности, и он чертовски этому обрадовался. Теперь он нашел меня здесь, в далекой Вене, на морозе габсбургской зимы, где я благодаря его щедрости возродился к новой жизни.
– Признайся честно, – сказал он, маскируя свою растроганность иронией, – ты не ожидал, что старик аббат Мелани появится здесь.
– Нет, синьор Атто, хотя знаю, что от вас всего можно ожидать.
После короткого, но теплого приветствия нам пришлось проститься. Я объяснил аббату, что мои заказы в Йозефштадте, к сожалению, не могут ждать; однако мы договорились встретиться вечером в районе собора Святого Стефана.
Аббат Мелани очень хорошо знал, каким ремеслом я занимаюсь в Вене, он ведь сам мне это устроил. Когда мы снова встретились спустя несколько часов, он, однако, не смог удержаться от того, чтобы не поднести к носу платок, едва почувствовал запах сажи, исходивший от моей одежды трубочиста.
– Нет худших шпионов, чем монахини, – мрачно заявил он, – давай будем избегать Химмельпфорте и подыщем себе спокойный уголок, где мы могли бы поболтать и чтобы нам никто не мешал.
Я знал, какое место подойдет лучше всего. Поскольку я знал аббата, я догадался о его желании и быстренько сбегал в монастырь, чтобы оставить для Клоридии и Симониса записку с адресом. Совсем неподалеку, в Шлоссергасль, была кофейня под названием «У Голубой Бутылки». Хотя здесь не бывали дворяне, но не приходили сюда и грубые подмастерья из простонародья, кроме того, здесь было запрещено услаждаться карточной игрой или игрой в кости, этим занятием для бездельников. Сюда приходило среднее сословие, всегда после обеда, поэтому здесь можно было встретить почтенного придворного сановника, усы которого были еще пропитаны кабаньим соусом, или почтенную гувернантку на тайном свидании с возлюбленным, когда было слишком холодно для того, чтобы встретиться между деревьями в Пратере. Ибо в кофейни ходят вовсе не затем, чтобы побыть в обществе! Каждый столик, каждая ниша, каждый укромный уголок – уже само по себе место, зарезервированное для встречи с друзьями, доверенными лицами и возлюбленными или же просто для того, чтобы почитать. В кофейнях не разговаривают; все шепчутся, ибо венцы знают толк в искусстве сдержанности, и никогда не встретишь на себе бесстыдного взгляда, как это часто бывает в Риме. Появление за столиком двоих или троих людей не мешает даже ворчливому одиночке. Я был там и могу заявить с полной ответственностью: тот, кто никогда не был в венской кофейне, не знает, что такое настоящий покой. В любом случае, среднее сословие не обедало в этот час, и поэтому заведение пустовало.
Едва мы вошли, как по одежде аббата Мелани распознали, что он – клиент, к которому надлежит относиться с почтением, и когда мы уселись, нас обслужила прелестная юная девушка с кожей оливкового цвета и волосами цвета воронова крыла. Она тут же подала нам кофе, но я даже не сознавал, что пью, настолько сильные бури бушевали в моей душе. Мы сидели за столиком на четверых; по-прежнему скрываясь за черными очками, аббат Мелани представил мне молодого человека, сопровождавшего его: то был его племянник Доменико.
– А теперь… расскажи-ка, хорошо ли ты устроился в этом городе? – спросил Мелани с чуть заметной гримасой, выражавшей не только вежливое любопытство, но и безусловное знание моих новых жизненных обстоятельств зажиточного человека, понимание моего желания отблагодарить его за великодушный дар и, наконец, тайное намерение скромно отказаться от благодарности.
Мы сняли пелерины и накидки, и теперь я смог спокойно рассмотреть человека, которого хотел увидеть последние одиннадцать лет. Невзирая на свои, хорошо мне известные, предпочтения в одежде и цветах (красные и желтые ленты и кисти на всех углах и кончиках), аббат Мелани прибыл, одетый в строгие зеленые и черные тона. Под его темными очками, скрывавшими глаза, – странное новшество на лице Атто – я увидел еще более дряблую кожу и более запавшие черты лица, морщины времени, которые он тщетно пытался скрыть под милосердным саваном толстого слоя свинцовых белил. В Риме, в гостинице «Оруженосец», двадцать восемь лет назад, я познакомился с аббатом, когда он был зрелым мужчиной; на вилле Спада он предстал передо мною бодрым стариком; теперь, в городе императора, он показался мне хрупким старцем. Только ямочка на подбородке была такой же, как и всегда; остальное оказалось безвозвратно утраченным под топором прошлого, и если бы кожа не была высохшей, можно было бы сказать, что она слегка привяла, как часто бывает в природе со старыми сливами или опавшими листьями. И только о его глазах, которые, как я хорошо запомнил, имели форму треугольника, из-за темных очков я ничего не мог сказать.
Я нерешительно разглядывал его с широкой улыбкой на губах. Мое сердце громко билось от благодарности, и я не знал, с чего начать.
– Доменико, возьми ее, пожалуйста, – сказал Атто, отдавая своему племяннику палку.
В этот миг я вспомнил, что, входя в кафе, аббат Мелани протянул руку племяннику, чтобы не споткнуться на ступеньках, и что потом позволил вести себя шаг за шагом, чтобы не натолкнуться на столы или стулья.
– Могу сказать, – наконец ответил я на его вопрос, – что мы живы, синьор Атто, благодаря вашему великодушию – и только благодаря ему.
Я не успел еще договорить свой столь предсказуемый ответ, как скаковая лошадь моих воспоминаний галопом понесла меня прочь: разве не видел я незадолго до того, как мы вошли в кофейню, как Атто обходил препятствия, проводя палкой над землей то вправо, то влево?
– Это радует. И я надеюсь, у твоих детей все хорошо, равно как и у твоей жены, – приветливо ответил он.
– О, конечно, у всех все в порядке, у малыша, которого мы взяли с собой, и у обеих дочерей, которых мы пока что оставили в Риме, но надеемся вскоре… – начал я, но мысли уже теснились в моей голове, хотя спросить я не осмеливался.
– Благодарение Богу, я на это надеялся. И передай мои наилучшие пожелания мальчику, который во время нашей последней встречи еще не появился на свет, – дружелюбно сказал он.
Тем временем к нам снова приблизилась служанка, предлагая газеты, поскольку услышала, что мы итальянцы.
– Leggete il «Коррьере Ординарно», signori! [33]Или лучше предложить вам «Виннерише Диариум»? – воскликнула она, жеманно произнося это на разных языках и протягивая нам экземпляры газет.
Доменико отказался от предложения жестом. А у Атто вырвалось негромкое печальное замечание:
– Эх, жаль.
Тут я бросил последний взгляд на его маленькие очки и удостоверился: Атто ослеп.
– Однако покончим с изъявлениями благодарности, – тут же, обращаясь ко мне, заявил он, хотя я почти ничего не успел сказать. – Я должен тебе кое-что объяснить.
33
Почитайте… синьоры! (итал.).