— Он поскользнулся в душе.
— Что?
— Он принимал душ и упал. Сломал тазобедренную кость. Мне пришлось вызвать «скорую». Это было ужасно, Джо, хотя довольно интересно, потому что я никогда не была внутри машины «скорой помощи». Сирены громко выли. Конечно же, Уолт плакал не переставая. Мне было так его жаль, но он держался таким молодцом. А у водителя «скорой» были усики.
Угу. Угу.
— Ты была у него, когда он принимал душ?
— Не глупи, Джо. Я находилась дома.
— А почему он тебе позвонил?
— Ему не надо было мне звонить. Я уже была дома. Это я позвонила в «скорую».
— Да, но почему Уолт не позвонил?
— Потому что он был в душе.
— Тогда как он тебе позвонил?
— Да я уже была там, Джо. Ты к чему клонишь?
— Сам точно не знаю, — говорю я, довольный, что с этой частью разговора мы покончили.
— Мы собирались пойти пообедать, поэтому мы решили… — она замолкает, но я уже понял, что она собирается сказать. — Он решил принять душ.
— У тебя дома? Ты принимала душ с ним?
— Не груби, Джо. Конечно же, нет.
В голове моей начинают мелькать картинки. Изо всех сил зажмуриваю глаза. Я бы их вырвал, если бы это помогло. Картинки никуда не деваются. Я вспотел как свинья. Прижимаю пальцы к закрытым глазам, и перед ними расплываются тысячи цветов — как от канделябра внизу — и цвета эти плывут сквозь мои мысли, а я пытаюсь за ними следовать. Мне бы очень хотелось верить, что они не принимали душ вдвоем. Хотелось бы забыть, что она сказала «мы» вместо «он». Хотелось бы забыть весь этот разговор. Ей просто нужно сказать мне…
— Так как ты сломала зуб, мам?
— Это случилось, когда Уолт упал.
— Что?
— Это случилось, когда…
— Я тебя слышал, мам, но мне кажется, ты сказала, что вы не принимали душ вместе.
— Так, Джо, мы взрослые люди. Если мы принимали вместе душ, это не значит, что между нами что-то было. Если сегодня молодые люди только об этом и думают, это не значит, что мы тоже так аморальны. Мы пенсионеры, Джо. Нам не по карману оплачивать горячую воду в таких количествах. Поэтому мы решили принять душ вместе. Так что не делай из мухи слона. Вот и все.
— Так как ты сломала зуб? Он на тебя упал?
Я открываю глаза, потому что, когда они открыты, я вижу этот красивый гостиничный номер, а не мою маму, принимающую душ с каким-то стариком. Я не хочу больше задавать ей вопросов. Она мне все уже достаточно подробно объяснила, но этот вопрос вырывается у меня раньше, чем я успеваю его остановить. Глаза мои открыты, я вижу два стула, несколько картин и дверь. Возможно, самое время в нее выскочить.
— Нет-нет, он ударил меня в зубы. Его нога выскользнула из-под него, и он пяткой попал мне по зубам.
Не спрашивай, Джо. Не спрашивай….
— Но как его нога оказалась так высоко?
— Ой, да я не стояла. Я была на коленях. Я… кхм… ну, просто так получилось, Джо, понятно? Он попал мне ногой в зубы.
Просто так получилось. Что получилось? О господи, пожалуйста, не показывай мне…
Глаза мои закрываются, а мысли, наоборот, раскрываются. Майку на мне можно выжимать. Мне становится так страшно, что она сейчас все-таки объяснит, чем занималась, что, когда она снова начинает говорить, я кладу трубку и бегу в туалет, добежав до унитаза как раз вовремя.
Икота, судорога в желудке, вкус желчи… рвотный позыв буквально взрывается во мне с рычащим звуком и низвергается в воду, и капли воды и блевоты попадают мне на лицо и скатываются по подбородку. Я продолжаю выкашливать все это до тех пор, пока мне нечего больше выкашливать, но я все равно выкашливаю, наблюдая, как на дне унитаза образуется какой-то желтоватый бульон. И, содрогаясь всем телом, все, что я могу себе представить, это мою мать в душе. Глотка моя быстро оказывается ободранной, а желудок превращается в крошечный комок боли. Я чувствую вкус крови, когда она капает с моих губ и, всплеснув, исчезает в этой смеси внизу. Там плавает что-то, похожее на одну из моих мертвых рыбок.
Голова моя идет кругом, ощущение такое, будто я в бреду. Встаю и нажимаю на ручку унитаза, и та гадость, которая никоим образом не могла быть исторгнута из меня, но все же была исторгнута, смывается.
Еще не до конца спустилась вода, как я уже снова стою на коленях, и снова меня выворачивает. Теперь я просто отрыгиваю. Сгустки крови падают в воду и распускаются в форме розовых лепестков. Я снова спускаю, но в бачке набралось недостаточно воды, поэтому лепестки не исчезают. Они просто плавают по кругу вдоль боков унитаза. С нижней губы длинными нитями свисают слюни. Они прилипают к краям унитаза и, когда я отклоняюсь назад, вытягиваются и в конце концов рвутся. Кончики этих нитей, раскачиваясь, сползают к черному линолеуму. Думать о сотнях людей, которые садились сюда, и мочились, и гадили, все же лучше, чем думать о маме и ее сломанном зубе.
Когда я был в доме у голубых, я пытался думать о чем-то другом, чтобы отвлечься от того, что происходило в реальности, и тогда я подумал о папе и о том, что бы он сказал. Склоняясь над унитазом, я начинаю вспоминать кое-что, чему оказался свидетелем. Кое-что, чем занимался папа. Меня не должно было быть дома. Я не помню почему, но я вернулся домой раньше, чем обычно, и увидел….
О господи.
Я начинаю кашлять, но блевать мне нечем, только кровью. Держу глаза закрытыми, чтобы не видеть красную воду под собой, но воображение продолжает работать. Картина мамы и Уолта в душе то становится более четкой, то более размытой, и ее медленно заменяет образ папы в душе. Только он там с кем-то другим. С кем? И зачем я вообще зашел в этот чертов душ, когда прекрасно слышал, что там кто-то плещется?
Кто-то другой был мужчиной, которого я не знал.
О господи. Открываю глаза. Легкие у меня болят, в желудке горячо. В глотке такое ощущение, будто ее перекрыли. Делаю все возможное, чтобы стряхнуть с себя воспоминания. Папа пытается успокоить меня, пока незнакомый мужчина одевается и уходит, и мама ничего этого не слышит, потому что играет в бридж в ближайшем игровом центре. Это был последний раз, когда она играла в бридж.
Я снова вспоминаю о полицейском и его парне, бьющихся о стену спальни, и это помогает мне освободиться от воспоминания, от этого фальшивого воспоминания, потому что, естественно, этого никогда не было и не могло быть на самом деле.
Конечно! Мне просто вспоминается сон. Папа не был голубым. Конечно, не был. И я никогда не убивал его. Я любил его. Папа был натуралом, самым настоящим, и я не знаю, почему он решил лишить себя жизни. Может, я и не хочу знать.
Встаю, ноги у меня будто деревянные. Умываюсь и полощу рот, но не могу избавиться от противного привкуса. Тогда беру мыло и откусываю от него кусок. Белая пена, перемешанная с кровью, заполняет мой рот.
Вкус как у курятины.
На самом деле это у рвоты вкус курятины, и, пока я продолжаю жевать мыло, мой рот начинает заживать, а глотка — гореть. Мое единственное яичко подергивает, хотя больше всего это похоже на жжение. Я прополаскиваю рот и, спотыкаясь, ползу обратно к телефону. Невероятно, но мама там и не замолкала.
— Ладно, мам, я рад, что с тобой все в порядке, — прерываю я ее, — и да, конечно же, я приду и навещу Уолта, раз он в больнице, но за мной только что такси приехало. У меня встреча с клиентом. Мне пора. Люблю тебя.
Я бросаю взгляд на часы, как будто она меня видит, посылаю в трубку воздушный поцелуй, как вдруг одно произнесенное ею слово останавливает мою руку.
— Что ты сказала? — спрашиваю я, крепко прижав трубку обратно к уху.
— Я сказала, что мы очень мило поговорили. Она действительно тебя любит, Джо.
— Кто?
— Твоя девушка. Вечно я имена забываю. Там где-то была буква «с». Похоже, в начале.
— Может быть, Мелисса?
— Мелисса? Да, точно. Я помню, как сказала ей, что у нее очень красивое имя.
— Она приходила? — спрашиваю я, решив не упоминать, что в имени Мелисса целых два «с».
— Я только что это сказала. Джо, тебе надо бы уши прочистить.