Очень много воспоминаний, которые лежали где-то там годами, которые не приходили ни разу за жизнь. Воспоминания – яркие, как галлюцинации. Так ведь за тем и ехали.
Одна из картинок прошлого навязчиво возвращается, хотя никакого отношения к происходящему не имеет.
Мы снимали огромную дачу прямо на берегу Малаховского озера. Кроме нас в этом доме обитало еще одно семейство с двумя сыновьями. Старший был старше намного, аж на целых пять лет. Он был недосягаем как бог, играл в шахматы и не участвовал в наших мелких забавах.
А вот младший – Мишка, родился раньше меня всего на год. Он был грубоватый, крикливый, бровастый и в нашем девчачьем коллективе исполнял роль раскрашенного пряника, привязанного к вершине столба. Кто первый заберется, тот и съест.
Мне он не очень нравился, и я исключительно из вредности пыталась добиться его внимания – чтобы Наташке меньше досталось. Всем нам было в ту пору 8–9 лет, и, кроме Наташки – хозяйской дочки, были мы отпрыски еврейских интеллигентских семейств.
Через два забора от нас находилась другая дача, вокруг которой водилась еще одна мелкая компания со своим собственным светилом в центре. Вот это-то светило и не давало мне покоя. О, это был мальчик утонченный, очкастый и недоступный. Он был на год старше, у него была отличная спортивная фигура, потому что он занимался фехтованием. Этот последний штрих делал его окончательно неотразимым в моих глазах. Звали его Леша. Его родители дачей владели, а не снимали, и принадлежали к качественно совсем другой прослойке. Они были номенклатурой.
Леша упорно игнорировал меня на малаховском пляже. И вокруг него всегда вилась стайка из двух-трех стилистически схожих с ним девчонок. Одну из них он как-то поднял на руки и занес в воду. Он был очень сильным для своих лет. Как же мне хотелось быть на ее месте…
Я завидовала этим девчонкам. Как ладно сидели на них синтетические купальники – у меня был ситцевый. Какие стройные худенькие ножки выглядывали из-под их заграничных платьиц. А я была пухлая и носила то, что шили мне мама с бабушкой. Я всячески старалась привлечь его внимание, ходила колесом, садилась на шпагат, пела французские песенки. Безрезультатно. Он не собирался знакомиться. Зато его эскорт смотрел на меня зверем. Их мне было не провести.
Но однажды, когда уже все внутри меня тосковало от полной безнадежности, я поймала его удивленный взгляд. И тут же одна куколка из их компании подошла ко мне с традиционным дуэльным ордером «что ты тут из себя строишь, все равно Леша с тобой дружить не будет» и толкнула меня. Это было ее ошибкой. Потому что весь пляжный народ был свидетелем нанесенного мне оскорбления действием, но никто не слышал того, что она сказала. Теперь я имела право объявить войну.
Я подошла к нашей команде, гнездившейся на травке. И все сразу поняли, что скуке малаховской жизни пришел конец, потому что нас ждет упоительное приключение под названием «война», которое сразу придаст смысл нашему существованию. Мишка как альфа-самец (каковым он по большому счету и являлся) встал и произнес: «Ну они, кикиморы, и допрыгались. Мы их будем бить». Конечно, никто никого бить не собирался, это все были ритуальные фразы. Но эйфория уже захватила нас, и в особенности меня, потому что у меня моментально созрел план, в который я не собиралась никого из наших посвящать.
Дальше началось то, во что все дети во все времена играют одинаково. В мое время это называлось «казаки-разбойники». И наши две враждующие стороны были по очереди то казаками, то разбойниками. Самое интересное в этой игре было то, что предполагалось брать пленных. Никто, конечно, в плен попадать не хотел, потому что пленных «пытали» – били крапивой, выкручивали руки, щипали. Никто не хотел попадать в плен, кроме меня. Я с самого начала поняла, что это – самый действенный способ приблизиться к Леше и заставить его мной восхищаться. Вот что стало моей главной целью.
Но была и еще одна. Мне хотелось почувствовать его силу. Ах, если б он взял меня на руки… Но что-то внутри меня знало, что это невозможно. Итак, я им попалась. Эх, знать бы, что попалась я не им, а в ловушку собственной зависимости…
Они стояли вокруг меня, пятеро маленьких людей, и на лицах были написаны все их мысли. Но они меня не интересовали. Меня интересовал только он один. У Леши еще не прошел азарт погони, и в то же время он был смущен, я чувствовала. Его девочки смотрели на него и ждали – и он был вынужден действовать.
Это был мой звездный час. Две девчонки схватили меня за руки, а третья за косы, Леша взял большущую крапиву и ударил меня по голым ногам – раз, другой, третий. Я еще в самом начале поймала его взгляд и, пока он бил меня, держала его, не отпуская. Я смотрела ему прямо в глаза, и на моем лице ничего не отражалось. Мне казалось, что я всегда мечтала об этом. Это был полный и безоговорочный триумф. Он ударил девочку. Беспомощную. А она не закричала и не заплакала от боли. Леша тоже все понял. Это было его унижением. Он бросил крапиву, развернулся и быстро пошел к своим воротам. «Ты куда?» – растерянно заверещал его курятник.
И хотя разыгранная мной комбинация была просчитана с самого начала и до последнего хода, все же своим восьмилетним умишком я не смогла предсказать окончательных последствий. Случилось совсем не то, на что я в глубине души надеялась. Леша начал меня избегать. Ему было стыдно. А я-то полагала, что, восхищенный моим мужеством, он будет искать моей дружбы. Ощущение победы еще долго защищало меня от осознания произошедшей катастрофы. Очень долго. Всю жизнь. Зато появилась сосущая боль в груди.
Сейчас, еле переставляя ноги по каменистой насыпи, я вдруг поняла, что первый раз за последние тридцать лет вспоминаю об этом. И мне никогда не было стыдно за такой спектакль, за первую удачную провокацию.
Но я никогда больше не могла себе представить благородную, надежную силу. Сила накрепко связалась в моем сознании с насилием и болью. А боль – с триумфом. Мои мужчины казались мне слабыми, они не брали меня на руки, и я постоянно провоцировала их на демонстрацию силы, на насилие. Только так меня отпускала эта сосущая боль в груди. А для этого все средства были хороши.
Как один сорвавшийся камень вызывает лавину, так и моя маленькая манипуляция повлекла цепочку следствий, словно я тогда выбрала все последующее. Но ведь я не выбирала, я не знала, я не хотела…
Нелепо сейчас возмущаться – мне и было-то всего восемь, за что же такое наказание на всю оставшуюся жизнь-то… А вот именно за то. В этом холодном величественном мире не было места жалости, привычным самооправданиям, не было места добру и злу. Приговор произнесен, и в голове стучало: «Думала, что все так удачно складывается… Любой ценой. Цель оправдывает. Вот и добилась. Но не подумала на ход вперед».
Но сразу же меня и помиловали. И я вдруг поняла, что не надо возвращаться туда, чтобы что-то изменить. Можно захотеть и изменить все сейчас. Ничего страшного, все зависит от меня, не приговоренная я же, в конце концов… Цель – любой ценой – больше не мой девиз. Волна любви залила меня. Это была любовь к себе и к миру.
Чаран Гхош
Чаран знал, что по пути коры расположены несколько монастырей. Самый труднодоступный из них – монастырь Селунг, являющийся воротами для внутренней коры. Он расположен в 4 километрах от широкой долины Дарпоче. Но эти 4 километра очень непросты: крутой подъем по узкому каменистому руслу пересыхающего ручья. Его Учитель объяснил, кого ему нужно там найти. Чаран всей душой жаждал этой встречи.
Иногда, когда ученик просто сидит у ног Учителя, у него случаются озарения, к которым он идет годами. Учитель может изменить всю жизнь ученика, дать ему знание и наслаждение, по сравнению с которыми примитивные земные наслаждения не стоят выеденного яйца.
Все это Чаран отлично знал в теории, и не то чтобы он в это не верил, но никогда еще в жизни он не испытывал наслаждения от медитации и самосозерцания, даже отдаленно напоминающего наслаждение от намотанных на руку Лейлиных волос. Ненависть к себе охватывала его всякий раз, когда он слушал рассказы Учителя о тибетских святых, удалившихся высоко в горы для уединения и аскезы. И он мечтал о том, чтобы кто-нибудь проделал за него самую сложную часть работы, о том, чтобы какой-нибудь продвинутый баба поделился с ним частью своей святости или хотя бы сдвинул его с насиженной позиции. И сейчас, когда он наконец добрел до монастыря, его ощущения были подобны ощущениям ребенка в преддверии Рождества. Еще немного, и вожделенный мешок с подарками будет его!