Ланарк заявил холодно:
— Вы добиваетесь, чтобы я вышел из себя.
— Правда, — кивнул Монбоддо. — Но только чтобы положить конец этому бесполезному спору. Заблуждение, в которое вы впали, — старейшее в политике. Вы вообразили, будто стоит поговорить с руководителем — и мир изменится. Но руководитель является следствием перемен, а не их причиной. Я не могу даровать процветание людям, от которых нет проку моим богатым покровителям.
Ланарк оперся руками о колени и погрузил лицо в ладони. Потом сказал:
— Судьба большинства людей меня не заботит. Все мы, кто старше восемнадцати, подверглись порче и заслуживаем того, что с нами происходит. Но если ваша философия ведет к тому, что цивилизация не может существовать иначе как повреждая умы и сердца детей, тогда… и философия ваша, и цивилизация — ложные и разрушат сами себя.
— Возможно, — зевнул Монбоддо, — но, думаю, если постараемся, на наш век их хватит. Что вы записали, мисс Оно? Расскажите, пожалуйста.
Секретарша раздвинула губы, и оттуда полилась монотонная речь:
Протокол Генеральной Ассамблеи. Дополнение от Большого Унтанка: провост Ланарк сообщил о существенных проблемах с занятостью, жильем, здоровьем населения и загрязнением среды в Унтанке. Председатель Монбоддо объяснил их всеобщим кризисом в данной области и намекнул, что решить эти проблемы удастся не раньше чем будет найден предварительный выход из мирового энергетического кризиса. Провост Ланарк призвал к неотложному рассмотрению местных трудностей, поскольку они затрагивают спектр ноль восемнадцать. Председатель Монбоддо высказал мнение, что трудности в этом спектре не приведут к таким катастрофическим последствиям, каких опасается провост Ланарк.
Рот мисс Оно со щелчком закрылся. Монбоддо хлопнул себя по лбу:
— Криптонит! Совсем забыл о месторождении криптонита. Вставьте его в протокол, мисс Оно, это позволит нам завершить его на оптимистической ноте.
Мисс Оно снова открыла рот:
Председатель Монбоддо высказал мнение, что трудности в этом спектре не приведут к таким катастрофическим социальным последствиям, каких опасается провост Ланарк, поскольку разработка «Кортексином» минеральных запасов Унтанка сулит процветание всем его жителям.
Встав и заломив руки, Ланарк вскричал:
— Я пустое место! Зачем только меня сюда понесло; никому от этого не было проку: ни Сэнди, ни Риме и никому другому. Мне нужно домой.
— Домой? — Монбоддо поднял брови.
— В Унтанк. Там плохо, но, по крайней мере, беды лежат на поверхности, а не прикрыты позолотой лжи, как здесь.
— Вы суровы. Но я вам помогу. Откройте запасной выход, мисс Оно.
Перед столом лежал серый шерстяной коврик. Мисс Оно опустилась на колени и сдвинула его в сторону, обнажив серую стальную плиту, утопленную в линолеуме. Сунув большой и указательный пальцы в отверстие в центре плиты, она легко ее подняла, при том что в диаметре плита была добрых два фута, а толщиной четыре дюйма.
— Путь домой, — пояснил Монбоддо. — Загляните. Узнаете внутренность знакомого летательного аппарата.
Он встал и, засунув руки в карманы, прислонился к краю стола. Ланарк согнулся и долго вглядывался в круглую дыру. Внутри была полость, устланная голубым шелком. Монбоддо сказал:
— Вы мне не доверяете. Но полезете внутрь, так как вы слишком бесшабашны, чтобы медлить. Я угадал?
— Нет, — вздохнул Ланарк. — Я полезу внутрь, так как слишком устал, чтобы тянуть резину.
Он ступил в полость, сел и вытянул ноги. Внутренность аппарата удлинилась и сузилась, приспосабливаясь к нему. Ланарк лег и уставился на кремовый круг потолка, обрамленный чернотой. «Bon voyage» [17], — раздался шепот Монбоддо, и на круг потолка стала наползать круглая черная тень, в конце концов затмившая его с негромким лязгом. Полость, куда улегся Ланарк, начала падать.
Долгое стремительное пикирование завершилось вибрирующим толчком. За ним последовало новое падение. Сдавленно вскрикнув, он понял, что вновь спускается по гигантскому пищеводу. Крохотный офис, большой круглый стол, Прован, Большой Унтанк, Александр, собор, Рима, Зона, кулуары совета, институт были крохотной передышкой от ужаса бесконечного падения. Монбоддо заманил его обратно в пищевод. Ланарк вскрикнул от ненависти. Описался от страха. Стал извиваться, высунул голову наружу, в летящий молочный туман. Он нырял на машине-птице. Страх изменился. Ланарк был мозгом этой птицы, старой, не совсем исправной птицы. Каждый порыв ветра вырывал у птицы перья, нужные для приземления, а земля была далеко внизу. Он продолжал падать, насколько хватало смелости, потом перешел на полет, с каждым хлопком истончая свои крылья, от которых отлетало, подобно дротику, перо за пером. Оголенные грудь и бока мерзли во время падения. Туман редел, воздух чернел, внизу лежала черная карта города, где улицы были намечены светящимися точками. Части этой карты пылали. Большой красный цветок из пламени потянул его к себе, вниз. Ланарк увидел стеклянную башню в огне, площадь со статуями, какие-то механизмы, кипящее море голов; услышал грохот и рев сирен; попытался выровнять полет и рухнул боком, ломая крылья, через искры, жар и удушливый дым; навстречу ему качнулась большая туманная колонна, промазала и замахнулась вновь, как молоток, и на этот раз его сбила.
Пробудился он в постели, тело под бинтами саднило, из руки торчала трубка. Он лежал, то и дело задремывая, и ни о чем не думал. Ему показалось, что он вернулся в институт, но в палате были окна, где виднелась темнота, и кровати стояли в каком-нибудь футе одна от другой. Все пациенты были глубокие старики. Те, кто был на ногах, убирали палату и ухаживали за остальными, потому что немногочисленный персонал со всеми обязанностями не справлялся. Ланарка удивило странное устройство освещения. Круглые стеклянные абажуры висели на тонких прутках, параллельных друг другу, но скошенных к углу помещения. Когда медсестра отсоединила от его руки трубку и сменила повязку, он спросил:
— Что, больницу перекосило?
— Ага, наконец-то вы заговорили.
— Больницу перекосило?
— Это были бы еще шуточки.
Еда состояла преимущественно из бобов, и это ему нравилось, только он никак не мог вспомнить почему. Доктор был тороплив, худ, небрит, одет в грязный халат. Он спросил:
— У вас есть друзья, папаша?
— Прежде были.
— Как их найти?
— Они проводили время в соборе и около.
— Так вы принадлежите к компании Смоллета?
— Я был знаком с Ритчи-Смоллетом, да. А также со Сладденом.
— Об этом лучше помалкивать, Сладдена теперь совсем не жалуют. Но мы узнаем, сможет ли Смоллет вас забрать. Отсюда придется всех эвакуировать, ожидается новый толчок. Как ваша фамилия?
— Ланарк.
— Обычная в этих местах. Был когда-то провост Ланарк. Ничего хорошего не сделал.
Ланарк заснул и проснулся от крика. Его заливал липкий пот. В палате было очень жарко и почти пусто; лишь на одной кровати, в дальнем углу, сидела старая женщина и плача приговаривала: «Они не могут оставить нас здесь, где же справедливость!» Вошел какой-то военный, осторожно огляделся, избегая смотреть на старуху, и через лабиринт пустых кроватей пробрался к Ланарку. Он был высокий, с угрюмым красивым лицом, слегка мальчишеским; оружия при нем как будто не имелось. Знаков различия не было, за исключением значка на берете: рука с глазом в ладони. Он остановился, глядя на Ланарка, сел на краешек постели, чуть помедлил и наконец произнес:
— Привет, папа.
— Сэнди? — прошептал Ланарк, улыбнулся и тронул сына за рукав. Он был очень счастлив.
— Нам нужно отсюда выбираться, — сказал военный. — Фундамент дал трещину.
17
Счастливого пути (фр.).