Нашим глазам предстало ужасное зрелище. Его конечности были вывихнуты под самыми немыслимыми углами. Живот был вспорот, а внутренности отсутствовали. Теперь пустую брюшную полость занимал лед. Когда из-подо льда появилась его голова, мы все стиснули зубы и шумно втянули в себя воздух. Половина лица представляла собой фиолетовый кровоподтек, а кожа свисала клочьями, напоминая жуткую карнавальную маску. Вторая половина тоже была изувечена, но позволяла опознать его обладателя. Сохранилась часть нижней челюсти, поросшей колючей бородой, а также фрагменты щеки, лба и один подернувшийся мутной пленкой, безучастно уставившийся на нас зеленый глаз. Одет Мартин был только в трусы и махровый халат. Он никак не мог отправиться на утесы ночью, в полном одиночестве и таком виде. Кто-то или что-то его туда затащило.
— Он очень плох, — произнес Енох, осматривая Мартина с видом хирурга, оценивающего состояние почти безнадежного пациента. — Я вас сразу предупреждаю — у нас может ничего не выйти.
— Мы должны попытаться, — ответила Бронвин, вместе с нами смело подходя к корыту. — Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы уйти, ничего не предприняв.
Енох распахнул плащ и извлек из внутреннего кармана один из приготовленных свертков. Овечье сердце напоминало вывернутую наизнанку коричневую рукавицу кэтчера.
— Если он оживет, его это не обрадует, — обратился к нам Енох. — Поэтому держитесь подальше и не говорите, что я вас не предупреждал.
Мы все, за исключением Еноха, тут же сделали гигантский шаг назад. Енох подбежал к корыту и запустил одну руку в толщу льда, заполняющую грудную клетку несчастного. Он принялся вращать рукой, как будто искал в кулере банку тоника. Спустя мгновение он, похоже, что-то нащупал и, держа овечье сердце во второй руке, поднял его над головой Мартина.
Внезапно по телу Еноха пробежала дрожь, и овечье сердце начало сокращаться, рассеивая вокруг себя мелкую пыль консервирующего раствора. Енох часто и неглубоко дышал. Через него как будто шла какая-то энергия. Я всматривался в тело Мартина, чтобы уловить малейшие признаки жизни, но он оставался неподвижен.
Постепенно сердце в руке Еноха забилось медленнее, а потом сморщилось и приобрело сероватый оттенок, как мясо, слишком долго пролежавшее в морозилке. Енох бросил его на пол и протянул ко мне руку ладонью вверх. Я вытащил влажный вонючий сверток, который держал в кармане, и подал ему. Весь процесс повторился с самого начала: сердце билось и разбрызгивало жидкость, после чего увяло, как и предыдущее. Затем парень проделал это в третий раз, используя сердце, которое несла Эмма.
Теперь оставалось только сердце из кармана Бронвин — последний шанс Еноха. Подняв его над телом Мартина и с силой вонзая в него пальцы, он сосредоточился и напрягся. Когда сердце забилось и задрожало, как перегревшийся мотор, Енох закричал:
— Вставай, мертвец! Вставай!
Я уловил едва заметное движение. Что-то шелохнулось подо льдом. Я наклонился поближе, чтобы не пропустить первых признаков пробудившейся жизни. Очень долго не было ничего, но затем тело содрогнулось с такой силой, как будто сквозь него пропустили разряд тока напряжением в тысячу вольт. Эмма вскрикнула, и мы отскочили назад. Когда я снова отважился взглянуть на Мартина, его голова повернулась в мою сторону, а единственный мутный глаз завращался в глазнице, прежде чем уставиться на меня.
— Он тебя видит! — воскликнул Енох.
Я снова наклонился вперед. От мертвеца несло землей, водорослями и чем-то еще, гораздо хуже. Лед осыпался с его синей искалеченной руки, которая вдруг приподнялась, задрожала в воздухе и опустилась на мое плечо. Я с трудом подавил желание ее стряхнуть.
Его губы приоткрылись, а нижняя челюсть зашевелилась. Я наклонился поближе, чтобы услышать, что он говорит, но слышать было нечего. Иначе и быть не может, — подумал я. — Ведь его легкие, должно быть, лопнули. И тут он издал едва слышный звук. Я поднес ухо к его замороженным губам. Как ни странно, но в этот момент я вспомнил сточную канаву возле своего дома. Если прижать ухо к решетке и дождаться перерыва в движении, можно различить шепот подземного ручья, закованного в асфальт при постройке города, но все еще живого, струящегося в мире вечного мрака.
Все ребята стояли очень близко, но я был единственным, кто мог слышать голос мертвеца. Первым, что он произнес, было мое имя.
— Джейкоб.
Меня пронизал ужас.
— Что?
— Я был мертв. — Его речь была медленной и тягучей, как патока. Он тут же поправился: — Я мертв.
— Расскажите мне, что случилось, — попросил я. — Вы помните?
Воцарилась тишина. Только ветер свистел снаружи. Потом он произнес что-то, чего я не расслышал.
— Повторите, что вы сказали, Мартин, я вас очень прошу.
— Он меня убил, — прошептал мертвец.
— Кто?
— Мой старик.
— Вы хотите сказать — Огги? Ваш дядюшка?
— Мой старик, — повторил Мартин. — Он вырос и стал сильным, очень сильным.
— Кто стал сильным, Мартин?
Его глаз закрылся, и я решил, что он замолк уже навсегда. Я посмотрел на Еноха. Он кивнул. Сердце у него в руке продолжало биться.
Прикрытый веком глаз Мартина дернулся. Он снова заговорил, медленно, но отчетливо, как будто декламируя стихи.
— Сотню поколений он спал, свернувшись, как плод в таинственном лоне земли, оплетенном корнями деревьев, пока лопата фермера не подняла его наверх, — грубая рука повитухи со странным урожаем на ладони.
Мартин замолк. Его губы дрожали.
— Что он говорит? — шепотом спросила Эмма, не сводившая с меня глаз.
— Не знаю, — ответил я. — Но это похоже на стихи.
Голос Мартина задрожал и одновременно окреп. Теперь его слышали и все остальные.
— Он возлежит здесь в черноте — чернее сажи нежное лицо, усохли руки, ноги, в головешки обратясь, в обломки кораблекрушенья… Остатки плоти — что увядшая лоза!
Наконец-то я узнал эти стихи. Их написал сам Мартин, посвятив болотному мальчику.
— О, Джейкоб! Я так хорошо о нем заботился! — произнес он. — Я протирал стекло. Я дал ему дом! Я относился к нему, как к собственному ребенку, пострадавшему от чужой жестокости. Я подарил ему столько тепла и заботы, но… — Он затрясся. По его щеке покатилась и тут же замерзла слеза. — Но он меня убил.
— Вы имеете в виду болотного мальчика? Старика?
— Отправьте меня обратно, — взмолился Мартин. — Мне больно.
Его холодные пальцы сжимали мое плечо, а голос звучал все тише.
Я посмотрел на Еноха, прося его о помощи. Он крепче стиснул сердце и покачал головой.
— Времени почти не осталось, дружище. Поторопись.
И тут я кое-что понял. Хотя Мартин явно описывал болотного мальчика, его убил вовсе не он. Они становятся видны всем остальным, когда едят, — рассказывала мне мисс Сапсан. — То есть когда уже слишком поздно. Мартин увидел пустоту. Ночью, под дождем, когда это страшное существо рвало его на куски. Он принял его за самый ценный экспонат своего музея.
Во мне проснулся былой ужас, обволакивая страхом все мои внутренности. Я обернулся к друзьям.
— Это сделала пустота, — произнес я. — И она где-то на острове.
— Спроси его, где именно, — предложил Енох.
— Мартин, где она? Я должен знать, где ты егоувидел.
— Пожалуйста, мне больно.
— Где ты его увидел?
— Он пришел к моей двери.
— Старик?
Его дыхание странным образом участилось. На него больно было смотреть, но я вынудил себя не отворачиваться. Я проследил за направлением взгляда его единственного глаза, который повернулся в глазнице и устремился куда-то мне за спину.
— Нет, — ответил Мартин. — Это был он.
И тут по нам скользнул луч света и громкий голос рявкнул:
— Кто здесь?
Эмма сжала ладонь, и пламя, зашипев, погасло. Обернувшись, мы увидели, что в дверях стоит мужчина с фонарем в одной руке и пистолетом в другой.
Енох выдернул руку изо льда, а Эмма и Бронвин стали плечом к плечу возле корыта, закрывая своими телами Мартина.