– Да, – безучастно согласилась женщина, – ты права. Это мой отец рассердился, что я родила не сына, а господин отнесся к появлению ребенка так, как отнесся бы к восходу луны или солнца…
– Господин понимает: ребенок есть ребенок – неважно, девочка или мальчик! – с воодушевлением подхватила Масако. – И он очень заботится о вас. «Посиди с Мидори-сан – она еще слаба, – сказал он мне. – И проследи, чтобы она хорошо поела».
– Как ты думаешь, почему наш господин не смотрит на других женщин? – медленно произнесла Мидори.
– Потому что он настоящий воин. Слабости, вроде увлечения женщинами, недостойны его духа! – с уверенностью заявила Масако.
Мидори помолчала. Она была готова принимать войну как неизбежность, но думать о ней как о чем-то действительно имеющем значение женщина не могла, так же как не могла смириться с тем, что прикрываемое вежливостью безразличие может заменить искреннюю привязанность.
– Иногда мне кажется, – сказала она, – он мечтает коснуться небесных светил и хочет изменить неизменное. А порою я думаю, что он видит перед собой только вечную тьму и ни во что не верит. – Вдруг она спросила: – Он приходил к тебе ночью?
– Нет, – Масако смотрела серьезно, не мигая, – господин давно не приходит ко мне!
Она удивилась: неужели причина тревоги Мидори именно в этом? Ведь они никогда не ревновали господина друг к другу! Масако поражала печаль, звучавшая в голосе молодой женщины, – она искренне не понимала, почему Мидори, только что благополучно родившая долгожданного ребенка, не чувствует себя счастливой.
– Не уходи, Масако, – попросила Мидори и прибавила: – Я чувствую себя такой одинокой!
– Девочка – это хорошо, – произнесла Масако после паузы. – У моих дочерей появилась сестричка. Да и вам будет полегче с дочкой. А господину – ему все равно.
– Вот и я об этом, – сказала Мидори.
Чуть позже, когда она наконец задремала, Масако выскользнула из комнаты и направилась к комнате господина. Она никогда не осмелилась бы на такой шаг, если б не искреннее сочувствие к госпоже.
Терпение – удел простых людей: Масако долго стояла возле раздвижных дверей, ожидая, пока господин заметит ее силуэт. Если б это было необходимо, она, наверное, прождала бы всю ночь. В конце концов Акира появился; он выглядел встревоженным, но, увидев Масако, облегченно вздохнул.
– Что случилось? – сразу спросил он. – Что-то с ребенком, с Мидори? – Масако низко склонилась перед ним, и он нетерпеливо произнес: – Говори же!
– С ребенком все в порядке. Госпожа спит. Но она очень расстроена, мой господин!
– Почему? – тихо спросил он. И женщина искренне отвечала:
– Не знаю.
Он быстро прошел вперед и, войдя в помещение, где лежала Мидори, окликнул ее. Женщина тотчас открыла глаза и, встретив внимательный взгляд своего супруга, испуганно заморгала. Но не произнесла ни слова.
Акира взял ее за руку и без колебаний спросил:
– О чем ты думаешь? Что тебя огорчает?
– Я огорчена тем, что не смогла родить вам сына, – прошептала женщина, и Акира заметил, что по щекам его всегда такой сдержанной, тихой, разумной жены текут слезы.
– Перестань же, Мидори-сан! – строго сказал он. – Ты знаешь, я люблю дочерей, которых родила мне Масако, и твою буду любить не меньше. Мы так долго ее ждали. Давай назовем эту девочку Кэйко, и пусть она будет весела, красива, счастлива…
В его голосе, взгляде, во всем лице было что-то такое, что успокоило женщину.
Она закрыла глаза и с глубоким, усталым вздохом погрузилась в сон, теперь уже безмятежный и мирный, а Акира, впустив в комнату Масако, тихо вернулся к себе.
Наступила осень. Все вокруг было озарено неярким, неподвижным светом – казалось, это светятся прозрачные желтые листья. Черная сырая земля была усыпана золотом листвы, а по воздуху летали обрывки паутины, похожие на лоскутки тончайшего золотистого шелка. Ночи становились все ветреней и холодней – ветви кустарников скрипели и гнулись, а полуувядшие травы отчаянно шуршали во тьме.
Унылым темным утром Кандзаки, Като, Акира и еще несколько посвященных спустились в тайную подземную тюрьму, где обычно содержались пленники, о которых не подобало знать слишком многим.
На них дохнуло сыростью, холодом и запахом гнили. На полу небольшой камеры с толстыми деревянными решетками лежал человек. Его восковое лицо казалось застывшим.
Господин Кандзаки нагнулся, дотронулся до тела и быстро выпрямился.
– Он мертв, – сказал он и обвел присутствующих горящим от гнева взором. – Как же так?!
– Это неудивительно, – заметил стоявший рядом Като. – Он был тяжело ранен и пролежал две ночи на полу, в сырости и холоде.
– Нужно было обогреть, накормить, в конце концов перевязать раны! – рявкнул Кандзаки.
Все молчали. Согласно традиции с пленниками обращались очень дурно, над ними всячески издевались, подвергали изощренным пыткам.
– Все-таки он был сыном князя Нагасавы! – продолжал Кандзаки. – Гнев господина Сабуро будет безмерным! А докладывать, конечно, придется мне!
– Я могу доложить, Кандзаки-сан, – холодно обронил Акира. – Мы поступили с ним так, как поступали всегда и со всеми. Господин Сабуро поймет.
Кандзаки медленно повернулся к своему приемному сыну и несколько секунд изучающе смотрел на него. Потом хмуро произнес:
– Я справлюсь. Тебе не надо в это вмешиваться. Он приказал всем покинуть тюрьму и остался вдвоем с Като.
– Послушай, Като-сан, – нерешительно начал Кандзаки, – ты хорошо помнишь лицо пленника?
– Не знаю. Наверное, да.
– Тебе не кажется, что оно было… другим? Като пожал плечами:
– Говорят, все мертвые, как и все новорожденные, на одно лицо, но… если вы в чем-то сомневаетесь, это легко проверить.
Наклонившись, он осторожно расшнуровал доспехи, снял оплечья и панцирь.
– Этот человек был убит мечом, а того сразили стрелами!
Като пристально посмотрел на Кандзаки, ожидая гнева, но гнева не было: скорее, он выглядел встревоженным.
– Что будем делать?
В первую секунду ответ Кандзаки поразил Като:
– Молчать. Господину Сабуро будет достаточно узнать, что пленник умер. Представляю, в какую он впадет ярость, если сообщить о подмене! В первую очередь это ударит по нас, по нашим семьям! Я жестоко караю преступников, но невиновных казнить не люблю.
– Но мы должны узнать, кто предатель, – осторожно произнес Като.
– Конечно. Мы выясним это сами. Тайно. И я собственноручно обезглавлю предателя!
– А как быть с телом?
– Похороним. Я постараюсь убедить господина Сабуро не выставлять голову пленника на всеобщее обозрение.
И тут Като задал самый существенный вопрос:
– Кандзаки-сан, как вы думаете, где тот, настоящий, пленник? Жив ли он?
Кандзаки молчал. В его глазах мерцал странный свет, похожий на блеск глаз ночного хищника. Если начать официальное расследование, виновный найдется очень быстро. И это наверняка окажется кто-то из своих. Неслыханный позор! Предатель и его ближайшие родственники будут казнены, а род предан забвению. Самого Кандзаки, как главу клана и командира гарнизона, признают ненадежным вассалом (и это – после стольких лет преданной службы князю!), а хуже этого ничего быть не может. На восстановление чести рода уйдут многие годы – не одному поколению придется прозябать в бесславии и нищете.
По прошествии нескольких дней, когда Масако и Аяко сидели в комнате Мидори и шили, девушка как бы между прочим спросила мать:
– Скажите, матушка, чей это герб? – И подробно описала рисунок.
– Не знаю, – сказала Масако, – я в этом не разбираюсь. Возможно, Мидори-сан сможет тебе ответить?
Мидори покачала головой, но через минуту промолвила:
– Где ты видела такой герб, Аяко-тян?
– Нигде, – тихо сказала девочка.
– Их вышивают на доспехах, – спокойно произнесла Мидори.
Аяко сильно покраснела, низко опустила голову и промолчала. Она без того совершила ошибку, сболтнув лишнее. Да, ей велели хранить тайну, но девичье любопытство взяло верх…