Изменить стиль страницы

Дождь превратил сухую днем землю в жидкую кашу из глины. Свинья Принцесса будет утром блаженствовать – обваляется по самые уши и плюхнется сохнуть на солнце. Билл подставил руку дождю, дождался, пока вода смоет глину, и протер глаза.

Из одежды на учительнице достоверно угадывалась только юбка. Футболка, промокшая насквозь и пропитанная глиной, стала невидимой. Билл тупо смотрел на грудь девушки и боялся произнести хоть слово. Честно говоря, глядеть на такую картинку он был согласен и лежа по уши в грязи.

Морин охнула, проползла чуть вперед, споткнулась и рухнула прямо на грудь к своему работодателю. Билл машинально приобнял ее одной рукой и откинул голову назад, стараясь не слишком вдумываться в происходящее. Это оказалось делом трудным, если не невыполнимым. В отличие от мозгов, тело реагировало отлично – и вполне по законам логики. Билл заерзал, стараясь не слишком прислоняться к Морин... некоторыми частями тела.

Как назло, эта чумазая учительница застонала и задвигала руками. Правая рука описала большой круг – и замерла аккурат пониже пряжки ремня на джинсах Билла. Билл замер, мир вокруг – тоже. Через секунду Морин резвой белкой отпрыгнула от лежащего в грязи работодателя. Билл поспешно прикрыл глаза и застонал. Надо притвориться, что ничего не соображаешь. Где-то он читал, что даже у тех, кто в коме, бывает эрекция, но ведь с них спросу никакого?

Морин тщетно пыталась унять дрожь в руках, ногах и всем теле. В животе было горячо и как-то... томительно. Очень мешала мокрая юбка, натиравшая попку, и футболка, от прикосновения которой нестерпимо болели соски. Морин едва удержалась от желания собрать с себя мерзкие тряпки и... И что?!

Она не понимала, что с ней происходит, хотя отлично осознавала, чего ей хочется. Ей до зарезу нужно заняться любовью с Биллом Смитом прямо здесь, на мокрой глине, под проливным дождем.

Она только что ощущала, как сильно он возбужден, поэтому знала, что и Биллу хочется того же. Все этические и нравственные законы, которые вдолбили ей в голову за двадцать пять лет жизни в семье католиков, в католической школе Дублина, летели в тартарары. Значение имело только одно – они с Биллом Смитом здесь и сейчас, они желают друг друга, они едва сдерживаются, чтобы не наброситься друг на друга, и раздражает только одно: почему он лежит, как мертвый?!

Мертвый. Нет, не мертвый, разумеется, она слышала биение его сердца, когда прижималась щекой к его груди, но тогда почему...

В следующий миг она с криком кинулась к нему, раздирая коленки о невидимые в жидкой грязи острые камушки, схватила его руки, начала звать его, плача и трясясь от ужаса, переполняющего ее желания, растерянности, неимоверного напряжения всех сил.

Билл мгновенно «ожил», услышав ее плач. Торопливо сел, притянул ее к себе, закрыл от дождя и всей вселенной, стал укачивать привычным, успокаивающим движением. Так он всегда успокаивал Мюриель, когда она просыпалась от своих детских ночных кошмаров.

Потом он осторожно приподнял ее подбородок согнутым пальцем и улыбнулся, глядя в залитые слезами изумрудные глаза на чумазом личике.

– Ну чего ты, Морин? Не бойся, все хорошо. Все в порядке. Мы живы и здоровы, гроза ушла, теперь только дождь, но он к утру кончится, он теплый, так что не замерзнем...

Капли дождя омывали заплаканное личико Морин, и когда Билл увидел ее нежные полураскрытые губы цвета коралла, что-то в нем перевернулось и он поцеловал ее.

Он не замечал ни песка, скрипящего на зубах, ни того, что все сильнее стискивает ее плечи – он целовал зеленоглазую девчонку точно так же, как десять лет назад целовал свою Мэри Лу. Нежно, властно, неотрывно, мучительно, сладко, задыхаясь, забыв обо всем на свете.

И она отвечала ему, его Мэри Лу, его единственная, его любимая...

Он оторвался от ее губ, чтобы прошептать имя.

И все сразу закончилось. Перед ним сидела в жидкой грязи и тряслась от пережитого страха городская учительница для его дочки. Мисс Морин Килкенни из Англии. Та самая, с чьей помощью он должен попытаться уберечь Мюриель от отправки в приют.

Морин не знала, не понимала, что именно произошло. Видела только, как болью и гневом полыхнули серые глаза под густыми бровями. Расслышала чужое имя, имя другой женщины. Потом отхлынуло возбуждение, вместо поцелуя на губах стыла горечь обиды и еще – стыда. Безбрежного, сжигающего стыда.

Идиотка! Романтическая идиотка. Зачем тебя понесло в Техас?!

Билл упругим движением поднялся на ноги, не глядя на Морин, протянул ей руку, но она встала сама, избегая прикосновения. Билл вгляделся в окружающую их мглу, коротко бросил:

– Надо идти. Нет смысла сидеть в грязи и мокнуть до утра. Ранчо – там.

Она пошла за ним, шмыгая носом и стуча зубами. Никаких мыслей в голове не осталось, только усталость и мучительное желание встать под горячий душ.

5

Вероятно, он умел ориентироваться, как дикий зверь – по запаху и остывшему следу. Во всяком случае, Билл Смит шел ровным, упругим шагом, не останавливаясь и не пытаясь сориентироваться на местности. Морин плелась за ним, автоматически переставляя ноги и уныло думая о том, что воспаление легких она, может, и не получит, но вот от того, что творится у нее с нижним бельем, застудить кое-какие места сможет запросто. Потом она вяло вспомнила, что джип, а с ним и все ее вещи остались далеко позади, но даже не расстроилась, потому что не было на это сил.

Когда небо стало темно-серым, дождь перестал. Все вокруг набухло влагой, попадающиеся все чаще кусты и отдельные деревца роняли с отяжелевших ветвей крупные капли. Босые ноги замерзли.

Прямо перед ней маячила широченная спина Билла. Морин тупо смотрела в эту спину, иногда опуская взгляд чуть ниже – и тут же снова вскидывая глаза. Не думать. Не вспоминать. Стыдно...

Смешно – у него ноги кривые. Ну, не то чтобы кривые, но уж не прямые, это точно. От верховой езды, должно быть. Его девочка ездит верхом с детства... наверное, и у нее ноги кривые. И отвратительный характер. Не могли же ее просто так выгнать из школы.

Как тебе не стыдно, Морин Килкенни! Она всего лишь маленькая девочка, выросшая без матери, на заброшенном ранчо посреди техасской прерии, в обществе ковбоев и ранчеро. Она нуждается в твоей помощи, а ты переносишь на нее ревность... Какую еще ревность! Мы знакомы первый день.

Какая у нее была мать? Женщина, которую любил и хотел Билл Смит? Женщина, с которой он занимался любовью. Которая зачала с ним дочь.

Мэри Лу. Он сказал – Мэри Лу. Мюриель. Мэри Лу – Мюриель.

Билл, не оборачиваясь, буркнул:

– Так само как-то получилось. Я, знаешь ли, не говорун. Чаще всего я произносил ее имя – Мэри Лу. Поэтому и дочку назвал похоже. А Мэри Лу согласилась.

Морин едва не свалилась в траву. Она что же, вслух ВСЕ ЭТО произнесла?!

Впадать в истерику было глупо, поэтому она порадовалась тому, что он так и не обернулся, а значит, не увидел ее малинового румянца, и спросила негромко:

– Тяжело было одному растить ребенка?

– Да нет... Сейчас тяжелее. А тогда я об этом не думал. Таскал ее за спиной в кульке, как индейцы своих детей, кормил из рожка. Зимой-то с пеленками возня, а летом она голышом бегала. Вот теперь стало труднее. Мю растет. Задает вопросы, на которые я не знаю ответа. Я только сейчас начал понимать, как нам не хватает Мэри Лу. То есть я-то, для себя, это знал... В общем, сама видишь, объясняльщик из меня паршивый.

Морин спросила слегка охрипшим голосом:

– Ты... сильно по ней тоскуешь?

Билл ответил не сразу.

– Понимаешь, так сразу и не скажешь. Я почти с ума сошел, когда она умерла. Во всяком случае, жить мне тогда не хотелось. Может быть, если бы мы были старые или она долго болела – тогда другое дело, но она сгорела в один день. Представляешь – сегодня утром она еще смеялась, играла с Мю, варила бобы – а завтра утром я уже зашивал ее в саван. С этим трудно смириться.

– Билл, прости, я не должна...