Он решил молчать.
Ночной дозор наткнулся на них на Священной дороге. Гераклес заметил факелы и громко заговорил, чтобы объяснить им, кто они. Капитан, знавший о происходящем благодаря папирусу, который Гераклес направил архонту, спросил о месте собраний общества, ибо единственный известный им дом – дом вдовы Этис – был с подозрительной быстротой покинут обитателями. Гераклес поберег слова, которые в тот момент, когда усталость свисала с его тела, как гоплитский доспех, казались ему на вес золота, и попросил, чтобы несколько стражников отвели Диагора в Город к лекарю, тогда он сможет провести капитана и остальных его людей к пещере. Диагор слабо запротестовал, но в конце концов согласился, ибо был ошеломлен и обессилен. С помощью факелов Разгадыватель быстро нашел обратную тропу.
Вблизи пещеры, находившейся в лесистом месте недалеко от Ликабетта, один из солдат обнаружил несколько привязанных к деревьям коней и большую повозку с одеялами и провизией. Поэтому зародились подозрения, что члены братства где-то неподалеку, и капитан приказал обнажить мечи и очень осторожно провел своих людей ко входу в пещеру. Гераклес рассказал им, что произошло и что они должны были увидеть, так что немое и неподвижное тело Крантора, лежавшее в луже крови все в том же положении, в котором запомнил его Разгадыватель, никого не удивило. Сморщенный безобидный Кербер стонал у ног хозяина.
Гераклес не хотел смотреть, умер Крантор или был еще жив, так что, когда все подошли поближе, он остался стоять на месте. Пес хрипло, с угрозой зарычал, но стражники рассмеялись и были даже рады такой неожиданной встрече, потому что слухи, которые они слышали о братстве, смешанные с их собственным воображением, в конце концов напугали их, и смехотворное присутствие этого уродливого создания довольно заметно сняло напряжение. Они немного поиздевались над псом, замахиваясь на него, пока их не остановил сухой приказ капитана. Тогда без лишних слов ему снесли голову, так же как Крантору, с которым, кстати, произошла еще одна занятная история, которую потом долго рассказывали в полку: пока другие солдаты занимались псом, один из них подошел к Крантору, и когда он поднес лезвие меча к его мощной шее, другой спросил у него:
– Он жив?
Срубая ему голову, солдат ответил:
– Нет.
Все остальные отправились вслед за капитаном в глубину пещеры. Гераклес пошел с ними. Чуть подальше проход расширялся и образовывал довольно большую залу. Разгадыватель был вынужден признать, что место это идеально подходит для запретных обрядов, принимая во внимание относительно узкий снаружи вход. И было очевидно, что пользовались им недавно: везде валялись глиняные маски и черные плащи, а также оружие и значительный запас факелов. Любопытно, что там не нашлось ни статуэток богов, ни каменных надгробий, вообще никаких религиозных изображений. Однако в тот момент на этот факт не обратили внимание, ибо взоры всех были прикованы к другому, намного более очевидному и потрясающему зрелищу. Один из шедших впереди солдат, заметивший его, криком предупредил капитана, и все остановились.
Картина была похожа на развешенное в лавке на Агоре мясо, предназначенное для банкета какого-то ненасытного Креза. Из-за света факелов оно, казалось, было облито чистым золотом. Их была по крайней мере дюжина – обнаженных мужчин и женщин, привязанных вниз головой за щиколотки к врезанным в каменные стены крючьям. У всех у них животы были одинаково вскрыты, а внутренности свешивались, подобно насмешливым языкам или клубкам мертвых змей. Под каждым телом виднелась скомканная горка одежды и запекшейся крови и короткий острый меч. [137]
– Им выпустили кишки! – воскликнул молодой солдат, и суровый голос эха с нарастающим ужасом повторил его слова.
– Они сделали это сами, – размеренным голосом сказал кто-то, стоявший сзади. – Раны идут слева направо, а не сверху вниз, а это значит, что они вскрыли себе животы, уже будучи подвешенными…
Стражник, не очень уверенный, кто же это говорит, обернулся, чтобы взглянуть на него, и увидел в колеблющемся свете факела толстую усталую фигуру человека, приведшего их туда (кто он был на самом деле: какой-то философ?), который сейчас, произнеся это, направлялся к истерзанным телам, как бы не придавая своим рассуждениям никакого значения.
– Но как они могли?… – прошептал солдат.
– Кучка сумасшедших, – заключил капитан.
Они снова услышали голос толстяка (философа?). Хоть говорил он тихо, все услышали его слова:
– Почему?
Он стоял под одним из тел: зрелой, но все еще красивой женщиной с длинными черными волосами, внутренности которой раскинулись по груди, как сложенные складки пеплума. Стоявший на уровне ее лица (он мог бы поцеловать ее, если бы такаядикая идея пришла ему в голову) мужчина казался очень расстроенным, и никто не захотел его беспокоить. Так что, принявшись за неприятное занятие снимать все тела, некоторые солдаты еще слышали, как он бормотал некоторое время, не отходя от этого тела, все быстрее и быстрее:
– Почему?… Почему?… Почему?…
Тогда Переводчик сказал: [138]
Эпилог
Написав последние слова моей повести, я с дрожью отрываю перо от папируса. Представить не могу, что скажет о ней Платон, который так же нетерпеливо, как я, ждал ее окончания. Быть может, при чтении некоторых эпизодов его светозарный лик растянется в тонкой усмешке. Прочтя другие, я уверен, он наморщит лоб. Возможно, он скажет мне (кажется, я так и слышу его размеренный голос): «Странное творение, Филотекст; особенно эта двойная тема: с одной стороны, расследование Гераклеса и Диагора, с другой – этот странный персонаж, Переводчик (ты не даешь ему даже имени), который в несуществующем будущем записывает на полях свои открытия, говорит с другими героями, и, наконец, его похищает безумец Монтал… Грустная у него доля, ибо он не знал, что он – такое же вымышленное создание, как герои переводимой им повести!» – «Но многое из записанных тобой слов Сократа – тоже вымысел, – скажу ему я. И прибавлю: – Чья же доля хуже? Моего Переводчика, который существовал только в моей повести, или твоего Сократа, который, несмотря на свое существование, стал таким же литературным созданием, как и он? Думаю, лучше приговорить вымышленное существо к реальности, чем реальное – к вымыслу».
Зная его очень хорошо, предполагаю, хмурить брови он будет чаще, чем улыбаться.
Однако я не боюсь за него: его непросто чем-то поразить. Он в экстазе продолжает созерцать этот неприкосновенный мир, наполненный красотой и покоем, гармонией и написанными словами, эту землю Идей, которую предлагает он своим ученикам. Жизнь в Академии уже течет не в реальности, а в голове Платона. Ученики и педагоги – лишь «переводчики», заточенные каждый в свою «пещеру», старающиеся отыскать чистую Идею. Я хотел чуть-чуть над ними подшутить (простите, не по злому умыслу), тронуть их и возвысить мой голос (голос поэта, а не философа), дабы воскликнуть: «Бросьте искать скрытые идеи, главные ключи или окончательный смысл! Бросьте чтение и живите!Выйдите из текста! Что вы видите? Только тьму? Вот и не ищите больше!» Не думаю, что они меня послушают: они и дальше, уменьшившись до размера букв в алфавите, будут старательно и увлеченно пытаться найти Истину посредством слова и диалога. Одному Зевсу известно, сколько текстов, сколько вымышленных теорий, написанных пером и чернилами, будут править жизнью людей в будущем и полностью переменят течение времен!.. Но я последую словам Ксенофонта в его новом историческом трактате: «На этом я закончу свой рассказ; последующие же события, быть может, заинтересуют какого-нибудь другого автора».
Конец «Пещеры идей», повести, написанной Филотекстом Херсонесским, в год архонта Архинида, сивиллы Деметриаты и эфора Аргелая.
137
Жуткая находка тел сектантов как финальный образ эйдетически изображает древо «яблок Гесперид», свисающих и «облитых золотом».
138
– Текст не полный!
– Почему ты так думаешь? – спрашивает Монтал.
– Потому что он кончается словами: «Тогда Переводчик сказал»…
– Нет, – возражает Монтал. Он смотрит на меня как-то странно. – Текст полный.
– Ты хочешь сказать, где-то еще есть скрытые страницы?
– Да.
– Где?
– Здесь, – отвечает он, пожимая плечами.
Мое недоумение его, кажется, веселит. Тогда он резко спрашивает:
– Ты уже нашел ключ к книге?
Я на миг задумываюсь и, запинаясь, бормочу:
– Может быть, это стихотворение?…
– А что значит это стихотворение?
Помолчав, отвечаю:
– Что истину нельзя познать разумом… Или что трудно найти истину…
Монтал выглядит разочарованным.
– Мы и так знаем, что истину найти трудно, – говорит он. – Это заключение не можетбыть Истиной… потому что в этом случае Истина была бы ничем.А она должна чем-тобыть, так ведь? Скажи, в чем конечная идея, разгадка текста?
– Не знаю! – кричу я.
Я вижу, как он улыбается, но улыбка его горька.
– Быть может, ключ как раз в твоей злости, а? – замечает он. – В этом гневе, который ты сейчас испытываешь на меня… или в наслаждении, которое ты чувствовал, когда воображал, как балуешься с гетерой… или в голоде, который ты ощущал, когда я задерживался с обедом… или в медлительности твоего кишечника… Может, это и есть единственные ключи. Зачем искать их в тексте? Они в наших собственных телах!
– Перестань со мной играть! – отвечаю я. – Я хочу знать, как связана эта книга со стихотворением моего отца!
Выражение лица Монтала становится серьезным, и он, словно читая, усталым тоном тарабанит:
– Я тебе уже сказал, что стихотворение это Филотекста Херсонесского, фракийского писателя, жившего в Афинах в свои зрелые годы и посещавшего платоновскую Академию. Исходя из своего собственного стихотворения, Филотекст создал эйдетические образы «Пещеры идей». Оба эти произведения основаны на реальных событиях, произошедших в то время в Афинах, а именно коллективном самоубийстве членов очень похожей на описанную тут секты. Это событие сильно повлияло на Филотекста, который видел в таких фактах доказательство того, что Платон ошибался: мы, люди, избираем худшее не по незнанию, но действуя под влиянием импульса, чего-то неизведанного, что скрыто внутри каждого из нас и что нельзя ни осмыслить, пи объяснить словами…
– Но история доказала, что Платон был прав! – энергично восклицаю я. – Люди нашей эпохи – идеалисты, они посвящают себя размышлениям, и чтению, и расшифровке текстов… Многие из нас – философы и переводчики… Мы твердо верим в существование Идей, которые нельзя ощутить чувствами… Лучшие из нас управляют городами… Мужчины и женщины равноправно трудятся и имеют одинаковые права. Царит мир. Насилие полностью искоренено и…
Меня раздражает выражение лица Монтала. Я прерываю свою пламенную речь и спрашиваю:
– В чем дело?
Глубоко вздохнув, с покрасневшими влажными глазами он отвечает:
– Это одна из тех вещей, которые Филотекст хотел доказать своей книгой, сын мой: мир, который ты описываешь… мир, в котором мы живем… наш мир… не существует.И, наверное, никогда не будет существовать. – И он мрачно добавляет: – Единственный реальный мир – это мир переведенного тобой произведения: послевоенные Афины, этот город, наполненный безумием, экстазом и иррациональными чудовищами. Вот где реальныймир, а не у нас. Поэтому я предупреждал тебя, что «Пещера идей» влияет на существование вселенной…
Я смотрю на пего. Кажется, он говорит серьезно, но улыбается.
– Теперь я на самом деле верю, что ты совсем сумасшедший! – говорю я ему.
– Нет, сын мой. Ты вспомни.
И вдруг его улыбка наполняется добротой, будто у нас одно, общее несчастье. Он говорит:
– Помнишь спор между Филотекстом и Платоном в седьмой главе?
– Да. Платон утверждал, что никак нельзя написать книгу, содержащую все пять ступеней мудрости. Но Филотекст в этом сомневался…
– Ну да. Так вот: «Пещера идей» – результат спора между Филотекстом и Платоном. Филотексту задача казалась очень сложной: как создать произведение, где были бы все пять платоновских ступеней мудрости?… Если помнишь, две первые – легкие: имя – это просто название вещей, а определение – то, что мы о них говорим. Оба эти элемента есть в любом обычном тексте. Но с третьим, изображением, уже возникали проблемы: как создать образы, которые не были бы простыми определениями, вызвать к жизни очертания существ и вещей вне написанных слов? Тогда Филотекст придумал эйдезис…
– Что? – недоверчиво перебиваю я. – Придумал?
Монтал серьезно кивает.
– Эйдезис – изобретение Филотекста: благодаря ему изображения обретали форму, независимость… были связаны не с написанным текстом, а с фантазией читателя… Например, в какой-то главе могла быть скрыта фигура льва или девушки с лилией!..
Улыбаюсь смехотворности того, что слышу.
– Ты не хуже меня знаешь, – возражаю я, – что эйдезис – литературная техника, используемая некоторыми греческими писателями…
– Нет! – нетерпеливо перебивает Монтал. – Это просто прием, выдуманный исключительно для этого произведения! Дай мне закончить, и ты все поймешь!.. Значит, с третьей ступенью все в порядке… Но оставались еще самые сложные… Как достичь четвертой, философской дискуссии? Для этого явно нужен голос внетекста, голос, который будет рассуждать о том, что читает читатель… персонаж, который будет следить за сюжетом на расстоянии… Персонаж этот не может быть один, ибо для четвертой ступени необходим некий диалог… Так что нужно было, чтобы существовали по крайней мере два персонажа внепроизведения… Но кем они могут быть и под каким предлогом их представят читателю?…
Монтал останавливается и смешно поднимает брови. Продолжает:
– Выход Филотексту подсказало его собственное стихотворение, строфа с переводчиком «в безумца заточенье»: добавить несколько вымышленных переводчиков – самый подходящий способ создать четвертую ступень… один из них «переводил» бы книгу, комментируя ее в примечаниях, а все остальные были бы с ним так или иначе связаны… С помощью этой уловки наш писатель смог ввести в текст четвертую ступень. Но оставалась пятая, самая сложная: сама Идея!..
Монтал смолкает и посмеивается, а потом продолжает:
– Сама Идея – это ключ, который мы с самого начала тщетно искали. Филотекст не веритв ее существование, поэтому-то мы ее и не нашли… Но в конце концов она тут тоже есть: в нашем поиске, в нашем желании ее обнаружить… – И улыбнувшись еще шире, он заключает: – Так что Филотекст выиграл спор.
Когда Монтал кончает говорить, я недоверчиво бормочу:
– Ты совсем сумасшедший…
Невыразительное лицо Монтала все больше бледнеет.
– В самом деле, это так, – признает он. – Но теперь я знаю, зачем играл с тобой, а потом похитил и запер тебя здесь. Откровенно говоря, я понял это, когда ты сказал мне, что стихотворение, на котором основано это произведение, написано твоим отцом… Потому что я тоже уверен, что оно написано моим отцом…который был писателем, как и твой.
Я не знаю, что и сказать. Монтал все с большей тоской продолжает:
– Мы – часть образов этой книги, разве ты не видишь? Я – «безумец», который заточил тебя, как говорится в стихотворении, а ты – «переводчик». А нашего отца, человека, породившего нас обоих и всех героев «Пещеры», зовут Филотекст Херсонесский.
По моему телу пробегает дрожь. Я обвожу взглядом темноту камеры, стол с папирусами, лампу, бледный лик Монтала и шепчу:
– Неправда… Я… у меня есть собственнаяжизнь… У меня есть друзья!.. Я знаком с девушкой Еленой… Я не книжный персонаж… Я живой!..
Его лицо вдруг искажается бессмысленной гримасой ярости:
– Глупец! Неужели ты еще не понял?… Елена… Элий… ты… я!.. Мы все – ЧЕТВЕРТАЯ СТУПЕНЬ!!!
Ошеломленный и обезумевший от злости, я набрасываюсь на Монтала. Пытаюсь ударить его, чтобы сбежать, но мне удается лишь сорвать с него лицо. Его лицо – еще одна маска. Но за ней ничего нет: темнота. Его смятая одежда падает на пол. Стол, за которым я работал, исчезает, кровать и стул тоже. Потом испаряются стены камеры. Я погружен во мрак.
– Почему?… Почему?… Почему?… – вопрошаю я.
Места, отведенного моим словам, все меньше. Я сползаю на поля, как мои примечания.
Автор решает покончить со мной здесь.