Смоленск в это время был занят небольшим резервным корпусом под начальством генерал-адъютанта барона Ф. Ф. Винценгероде, составленным из батальонов и эскадронов, взятых из рекрутских депо Вязьмы, Ельни и Рославля.
Как отмечает генерал М. И. Богданович, французские войска были крайне утомлены «недостатком в провианте и фураже» и «изнемогали от зноя, доходившего в тени до 28 градусов [33]» [19. С. 205].
С другой стороны, офицер артиллерии Н. Е. Митраевский констатирует:
«Во весь наш поход от Лиды до Дриссы и оттуда до Смоленска, несмотря на <…> трудные переходы, все до последнего солдата были бодры и веселы. Больных и отсталых было не более, как в обыкновенных походах; лошади были в хорошем теле и не изнурены» [92. С. 34].
Скорее всего, именно это обстоятельство и привело в конечном итоге к тому, что Барклаю-де-Толли и Багратиону удалось опередить неприятельские корпуса, им противопоставленные, и их армии поспешили к Смоленску — городу, который по справедливости можно назвать ключом от всей России.
И вот уже 2-й и 4-й корпуса соединились с 3-м в Поречье, а 5-й и 6-й прибыли к Рудне. Дальнейшее движение к Смоленску шло в двух колоннах.
Н. А. Полевой описывает действия Барклая-де-Толли следующим образом:
«Он шел на Поречье, охраняя отправленные туда обозы и тяжести; Дохтуров был отряжен поспешно в Смоленск, предупреждая могущее быть движение туда Наполеона. Он достиг Смоленска 31 июля. Барклай-де-Толли был в Поречье 29-го и 1 августа также сдвинулся к Смоленску» [110. С. 25].
17 (29) июля левая и средняя колонны русской армии соединились при городе Поречье, куда переведена была и главная квартира Барклая-де-Толли.
Теперь, похоже, ничто уже не могло воспрепятствовать соединению 1-й и 2-й Западных армий.
20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии соединились в Смоленске и стали лагерем.
В то же время и князь Багратион равномерно шел к Смоленску: 19 (31) июля он подвинулся от Мстиславля к местечку Хиславичи, 20-го пришел к селу Герчикову, 21-го — к Ржавцу и, наконец, 22-го прибыл к Смоленску.
Как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, добиться этого ему не удалось. Пройдя за 38 дней отступления более шестисот километров, 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска. Это было первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.
А 21 июля (2 августа), в тот день, когда обе русские армии находились на расстоянии одного дневного перехода друг от друга, князь Багратион лично приехал в Смоленск и тотчас же явился к Барклаю-де-Толли. При встрече Михаил Богданович сказал:
«Узнавши о вашем приезде в Смоленск, я уже готов был ехать к вам» [19. С. 218–219].
Михайловский-Данилевский рассказывает:
«При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились. <…> Князь Багратион был старше Барклая-де-Толли в чине, но от Барклая-де-Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли его величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю-де-Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством.
Первое свидание продолжалось недолго. Оба главнокомандующие расстались довольные друг другом. Вот собственные их выражения из донесений государю: “Долгом почитаю доложить, — говорил Барклай-де-Толли, — что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие. <…>” “Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, — писал князь Багратион к его величеству, — требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении отечества.<…>”
“Я весьма обрадовался, услышав о добром согласии вашем с князем Багратионом, — отвечал государь Барклаю-де-Толли. — Вы сами чувствуете всю важность настоящего времени, и что всякая личность должна быть устранена, когда дело идет о спасении отечества”. В тот же день император писал к князю Багратиону: “Зная ваше усердие к службе и любовь к отечеству, я уверен, что в настоящее, столь важное для оного время, вы отстраните все личные побуждения, имея единственным предметом пользу и славу России. Вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право на мою признательность”» [95. С. 99].
Очевидец встречи Барклая-де-Толли и князя Багратиона А. Н. Муравьев потом вспоминал, что генералы и офицеры, которые «единодушно не терпели Барклая», узнав о согласии между двумя командующими, «негодовали на сей оборот дела» [101. С. 102].
«По соединении обеих армий, они представляли громаду сил в 120 000 человек под ружьем; надлежало только сообразить дальнейшие действия» [33. С. 200].
К сожалению, «сообразить дальнейшие действия» оказалось весьма непросто, ибо все разговоры о единодушии и согласии между Барклаем-де-Толли и Багратионом были явной попыткой выдать желаемое за действительное.
Хорошо осведомленный о реальном положении дел начальник штаба Барклая-де-Толли генерал А. П. Ермолов потом в своих «Записках» рассказывал:
«Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться. Это был первый пример в подобных обстоятельствах и, конечно, не мог служить ручательством за удобство распоряжений» [57. С. 148].
Карл фон Клаузевиц излагает следующую точку зрения по этому вопросу:
«Когда русский император Александр покинул армию, то выполняемые им функции по верховному командованию отпали, и тем самым Барклай обратился в самостоятельного командующего Первой Западной армией. Однако император формально не передавал генералу Барклаю верховного командования над обеими армиями, опасаясь обидеть князя Багратиона. Правда, Барклай был старшим генерал-аншефом (генералом от инфантерии), и этого обстоятельства, в крайнем случае, было бы достаточно для того, чтобы иметь некоторый авторитет перед другими генералами; однако для такого ответственного поста, как командование армиями, значение одного старшинства в чине никогда не считалось достаточным, и во всех государствах признавалось необходимым специальное полномочие монарха. Так как Багратион был лишь немногим моложе Барклая, а боевая слава обоих была приблизительно одинаковая, то император, конечно, предвидел, что определенно подчеркнутое подчинение его Барклаю будет обидным. Как, собственно, обстояло дело с главнокомандованием, никто в точности не знал, да и теперь, я полагаю, историку нелегко ясно и определенно высказаться по этому вопросу, если он не признает, что император остановился на полумере; надо полагать, что он рекомендовал князю Багратиону входить в соглашение с Барклаем по всем вопросам вплоть до изменений в группировке. Автору неизвестно, имелось ли уже тогда намерение поставить во главе обеих армий князя Кутузова, однако в войсках стали говорить об этом назначении лишь незадолго перед тем, как оно состоялось, и притом, как о мере, ставшей необходимой вследствие нерешительности Барклая. По всей вероятности, император захотел посмотреть, как поведет дело Барклай, и тем самым оставить себе открытым путь для назначения другого главнокомандующего» [66. С. 49–50].
Сказанное выше, безусловно, нуждается в комментариях. Прежде всего Багратион был не «лишь немногим моложе» Барклая-де-Толли. Он был моложе аж на одиннадцать с лишним лет. Что же касается всего остального, то тут лучше привести фрагмент воспоминаний генерала Ермолова:
«Князь Багратион приехал к главнокомандующему, сопровождаемый несколькими генералами, большой свитой, пышным конвоем. Они встретились с возможным изъявлением вежливости, со всеми наружностями приязни, с холодностию и отдалением в сердце один от другого. Различные весьма свойства их, нередко ощутительна их противуположность. Оба они служили в одно время, довольно долго в небольших чинах и вместе достигли звания штаб-офицеров.
33
В данном случае, температура приведена по вышедшей ныне из употребления шкале француза Реомюра. В этой шкале 1R = 1,25 °C. Таким образом, жара доходила до 35 °C.