— Мой дорогой лорд Грешем, ночь только еще началась. А время в Венеции почти ничего не стоит. Его здесь скопилось уже так много. Продолжайте, прошу вас.
Молодой человек наполнил свой бокал.
— Незадолго до нашей женитьбы мы, я и Луиза, познакомились с принцем Эдди. Не помню, где это было. Да теперь оно и не важно. Совсем не важно. Как бы там ни было, после нашей женитьбы он часто у нас появлялся. Просто сваливался нам на голову. Иногда оставался на несколько дней. Думаю, он тоже немного влюбился в Луизу. Я к тому, что все влюблялись в нее. Она была так прекрасна.
Пауэрскорт подлил себе «Шатонеф-дю-Пап». Не это ли вино использовали они многие годы при своих службах — авиньонские Папы? Тело и кровь Христовы, возросшие на папских виноградниках. Когда только будете пить, в Мое воспоминание [76].
— Временами он приезжал, когда я был в полку. Ну, вы знаете, маневры, учебные лагеря и тому подобное, — Грешем слегка содрогнулся. Он продолжал уничтожать ногу цесарки, не отрывая при этом глаз от стенных обоев. — Вот так он приехал пожить у нас и в прошлом году, в мое отсутствие. У меня ушло четыре месяца на то, чтобы выяснить, что же тогда произошло — я хочу сказать, что произошло на самом деле. Понимаете, в то время в доме у нас жил, кроме Луизы, только один человек. Когда все это случилось. Горничная. И она сбежала. Скрылась. Исчезла с поверхности земли, словно ее и не было никогда. Я искал ее повсюду. Искал в доме ее родителей, в йоркширской деревушке, из которой она происходила. Смешно, но ее тоже звали Луизой. Луиза Пауэлл. Из Йоркшира.
Грешем замолк, уставившись в огонь. Снаружи, на площади, замерли зрители. Они зачарованы, думал Пауэрскорт. Сам он молчал.
— Потом я в один прекрасный день столкнулся с ней на Тоттнем-Корт-Роуд. Совершенно случайно. Она переменила имя. И не удивительно. После того, что произошло, никто не захотел бы зваться Луизой. Она рассказала мне все в одной из маленьких чайных, которых немало в тех местах. Кошмарные булочки. Жуткий, помнится, чай, просто жуткий. Мне пришлось пообещать ей пятьдесят фунтов. Господи, да я бы и пятьсот отдал.
Пауэрскорт наклонился, пополнил бокал Грешема — выражая сочувствие по поводу выпавшей тому необходимости пить жуткий чай. Он так и не произнес ни слова.
— А произошло вот что. Это рассказ Луизы, Луизы Пауэлл, Луизы из Йоркшира. Не Луизы прекрасной. Не девушки, на которой я женился. Моей Луизы.
Пауэрскорт подумал, что молодой человек того и гляди расплачется. Впрочем, Грешемы не плачут, вспомнил он. Им не положено.
— Эдди несколько дней увивался вокруг нее. Думаю, он не знал, что Луиза носит ребенка. Дом, в котором мы жили, стоял на склоне холма. И на задах его, там, куда выходила дверь гостиной, была длинная ведущая в сад лестница. Луиза так любила сады. Она многое знала о цветах и иных растениях. Между ними случилась ссора, между Луизой и Эдди. Другая Луиза слышала, как они кричали друг на друга. Моя Луиза повторяла «нет», очень громко, не один раз. Другая Луиза пошла, чтобы посмотреть, не удастся ли ей их успокоить. Знаете, «не перед слугами» и так далее.
Она видела, как Эдди с силой толкнул Луизу. И толкнул еще раз. Служанка думает, что слышала, как Эдди кричал на нее. Моя Луиза разбила голову о последние ступени — так, что у нее треснул череп. Вот и все. Она погибла. Ребенок тоже погиб. А Эдди сбежал. И другая Луиза сбежала. Да я и сам бегу. С тех пор. Со дня, когда Эдди убил ее. «Зато его распутство — это бездна». «Макбет», слова Малкольма из четвертого акта. Я играл его в школе. Я лишь немного переменил их, так будет точнее:
Вот только к списку принца Эдди, подумал Пауэрскорт, можно добавить еще сыновей и мужей. Право сеньора. Эдди столько лет видел перед собой пример отца. Бери то, что хочешь взять. Шагом марш в постель принца Уэльского, таков королевский приказ.
Вся-то и разница, что в сосуде принца Эдди бултыхались еще и мужчины.
Пауэрскорт думал о молодом Грешеме, выходящем на сцену, — на сцену самого большого в Венеции зала. Думал о двенадцатилетнем Ланкастере, читавшем строки Байрона о павших. Ланкастер тоже оказался в их числе. Как много мертвых тел!
Молодой человек уставился теперь на Пауэрскорта. Глаза его опять стали дикими. Потом он перевел взгляд на площадь. Молчание затопило маленький кабинет с темно-синими, обрызганными золотом стенами.
— А знаете, лорд Пауэрскорт, за мной ведь присматривают с той минуты, как я оказался в Венеции. Вон там, за зеркалом над вашей головой, сидит кто-то и следит за каждым моим движением.
Пауэрскорта спасло возвращение Джованни.
— Вы позволите убрать все это? Понравилась вам цесарка? Прекрасно. А теперь, джентльмены, через несколько секунд — фрукты и немного шоколадного десерта? У нас нынче вечером очень хороший лимонный торт, это специальность нашего повара. А следом кофе? И по капельке траппы к нему?
— Зеркало, лорд Пауэрскорт, — официант еще не успел закрыть дверь. — Человек, который следит за нами. Мне кажется, я разглядел его лицо, когда нам принесли первое блюдо. На нем беспощадные глаза — на лице, хотел я сказать. Как будто нынче Судный день.
И там их тоже хватает, — Грешем подскочил к окну и распахнул его, испугав стайку пролетавших мимо голубей. — Там их еще больше. И все следят за мной. Только не говорите, что мне все это чудится, лорд Пауэрскорт. В моем маленьком номере — в отеле «Пеллегрини» — есть такой альков. Так и в его глубине тоже сидят какие-то люди — высматривая, вслушиваясь. Я накричал на них, когда уходил. Но, думаю, им это решительно все равно. Они по-прежнему там.
Боже милостивый, подумал Пауэрскорт. Бедняга сходит с ума. Он и до того-то, как приехать сюда, был не в себе. А официанты Панноне и вовсе подтолкнули его к самому краю безумия.
— В Венеции, лорд Грешем, любому человеку что-нибудь да привидится. Я бы на этот счет не тревожился. Пойдемте, я провожу вас до отеля.
Пока они выходили на площадь, Грешем говорил безостановочно, как будто сдержать себя был уже не способен. Говорил о зеркале, о лицах, которые следуют за ним по улицам Венеции, о золотых крапинах на обоях, свивающихся в шипящих на него змей. Когда они вышли, наконец, под открытое небо, холодный ночной воздух вроде бы немного успокоил его. Площадь была пуста, кампанила парила в ночи, четверка львов на соборе Святого Марка приготовлялась отправиться по крышам города на ночную охоту.
Боковым зрением Пауэрскорт приметил двух официантов, ускользавших на другой стороне площади по Мерсери и Калле деи Фаббри. Грешем же крикнул вслед их исчезающим силуэтам:
— Вот они! Вот! Я же говорил!
Он понесся по камням площади, стены отзывались эхом на дробь, выбиваемую его ногами. Пауэрскорту удалось отыскать его лишь несколько минут спустя — задыхающимся у двери отеля.
— Удрали, ублюдки. Ублюдки. Ничего, я с ними сквитаюсь. Сквитаюсь. И еще как.
Вдвоем они медленно пошли по узкой улице. В конце ее был поворот налево, маленький мост, за ним другая улица, Калле деи Фаббри. Они уже прошли три четверти пути, когда из проулка неторопливо выставилось чье-то лицо. Увидев приближающихся мужчин, оно исчезло.
Грешема опять прорвало.
— Вернись! Вернись! — отчаянно завопил он, понимая, что поймать удравшего ему не удастся. Он вихрем помчался вперед, заглядывая в кривые проулки, уходящие в Большому каналу.
— Лорд Грешем, перестаньте, перестаньте. Думаю, вам следует отдохнуть. Вот, наконец, и отель «Пеллегрини». Почему бы вам не заглянуть ко мне завтра утром, в «Даниэли», часов в одиннадцать? Утро вечера мудренее. И мы придумаем, как нам провести день.