— Да уж, — пробормотала Лина, — люди подумали бы, что я свихнулась. Эдит громко фыркнула. — Не беспокойся, это не займет много времени.
Думай о красоте ночи, велела себе Лина. Она посмотрела вверх. Луна и в самом деле выглядела вполне симпатично, она походила на серебряный поднос, светящийся изнутри.
Лина осторожно сделала первый шаг, поворачиваясь вокруг себя и подняв руки над головой. Лунный свет сочился сквозь ветви дуба и падал на нежный кашемир, скрывавший руки Лины, и тот отсвечивал синеватым серебром, напомнившим Лине оперение голубей. Лина перепрыгнула через выступающий из земли корень, мимоходом удивившись, как легко и грациозно двигается тело.
Она завершила первый круг.
Мягкий ветерок касался ветвей старого дуба, и сухие листья нашептывали какую-то осеннюю мелодию. Лина вскинула руки и закружилась. Она позволила лунному свету погладить кожу. Ночь казалась темной, прекрасной и полной магии.
Лина сделала еще один круг.
Вытянув носок, она выбросила вперед ногу. Ей казалось, что она слышит тихие женские голоса, сливающиеся с шепотом листьев. Уголком глаза она заметила знакомые силуэты, присоединившиеся к ней в танце. Они поблескивали, светились, и их крылья издавали мелодичный гул. Раскинув руки, Лина кружилась, наслаждаясь красотой ночи.
Вот и третий круг завершен.
Лина остановилась. Она тяжело дышала, и ее дыхание вырывалось в холодный воздух маленькими клубами магического дымка Лина огляделась вокруг, но нимфы, танцевавшие с ней, уже исчезли. Эдит-Анна проковыляла мимо хозяйки, тщательно обнюхивая ствол дуба. Насторожив уши, бульдожиха посмотрела вверх, на ветки.
— Они ушли, — сказала ей Лина. — Идем, старушка. Нам тоже пора.
После танца она почувствовала себя такой бодрой, какой не была уже две недели. Возможно, ей надо танцевать почаще. Антон и Долорес уже несколько раз спрашивали ее, почему она вдруг перестала кататься на роликах вдоль реки. Лина подумала об этом. Она ведь никогда раньше не каталась на роликовых коньках... никогда! Но Персефона, видимо, делала это довольно часто. И Лине даже не нужно было узнавать это от Антона и Долорес. Она похудела на целый размер. Ноги подтянулись, ягодицы окрепли... у нее даже в двадцать лет не было такого крепкого зада.
Лина вернулась в квартиру. И быстро, чтобы не передумать, прошла в ванную комнату, сбросила обувь и сняла всю одежду, встав нагишом перед огромным, в полный рост, зеркалом.
Она выглядела отлично, и не только для женщины слегка за сорок. Если не считать темных кругов под глазами, кожа была свежей и здоровой. Она до сих пор не изменила прическу, оставшуюся от Персефоны, — волосы до плеч, небрежные завитки... Грудь у нее, возможно, и не обладала безупречной формой, но была полной, женственной. Талия изгибалась просто прелестно, бедра роскошно круглились, ноги были стройными...
Лина улыбнулась своему отражению. Да, она была миловидной, умной и сексуальной, и еще успешной... то есть у нее было все, чего мог бы захотеть мужчина.
— Только все это в прошлом, Лина, — сказала она себе.
Она выключила свет в ванной комнате и улеглась в постель. Она почувствовала, как слегка просел матрас, когда Беспородный Пожиратель Колбас устроился рядом. Она слышала, как вздохнула Эдит-Анна, топчась на месте, а потом падая в свою корзинку. Лина закрыла глаза и, прежде чем заснуть, пообещала себе кое-что. Завтра она начнет все сначала. Персефона была права — у Лины все для этого есть.
Персефона ужасно скучала, когда почувствовала, как пришла в действие ее магия. Как можно беспечнее извинившись перед Гермесом и Афродитой, она сбежала от нудной беседы. Бессмертные помахали ей вслед и продолжили спор о том, кто на самом деле прекраснее: лимнады, нимфы луговых цветов, или напей, нимфы лесистых лощин. Собеседники ничего не имели против того, что Персефона их покинула. Конечно, она много знала о лесных нимфах, вот только вела себя слишком сдержанно и не добавляла беседе оживления. Они почти и не заметили, что она ушла.
Зато заметила Деметра.
— Дочь, куда ты идешь?
Персефона остановилась и изобразила на лице вежливую скуку, прежде чем повернуться к матери.
— Ох, матушка, ты ведь знаешь, что мне трудно усидеть в помещении, когда все вокруг цветет. Меня зовут луга.
— Очень хорошо, дитя. Полагаю, я увижу тебя сегодня вечером на празднестве Хлои.
— Разумеется, матушка. — Персефона поклонилась и покинула тронный зал своей матери.
Деметра проводила ее внимательным взглядом. Великая богиня уже готова была признать, что обмен телами ее дочери и смертной был ошибкой. То есть вообще-то ее план возымел желаемый эффект. Персефона повзрослела. К удивлению Деметры, ее даже стали называть королевой Подземного мира, и родственники умерших перестали надоедать Деметре просьбами. Но какой ценой это далось? Да, с тех пор, как ее дочь вернулась в тело богини весны, она вела себя как зрелая особа. Она редко устраивала пиры и перестала водить дружбу с полубогами. Но в то же время она стала чересчур задумчивой и отстраненной. Сияние юной богини угасло. Деметра тревожилась за дочь. И еще ее тревожила та смертная женщина.
Каролина Франческа Санторо, похоже, оставила какую-то частицу себя в сознании богини, и это совсем не радовало. Деметра не могла забыть отчаянную боль во взгляде смертной, когда Гадес отверг ее. Она причинила Каролине огромное страдание, хотя и не собиралась этого делать.
К тому же до Деметры доходили неприятные слухи. Бессмертные шептались о том, что Гадес сошел с ума. Он никого не желал видеть. Говорили даже, что он отказался принять самого Зевса, когда бог посетил Подземный мир.
— Эйрин, — обратилась Деметра к своей старой подруге, стоявшей рядом с троном. — С Гадесом надо что-то делать.
— Опять? — удивилась Эйрин.
— Опять, — подтвердила Деметра.
Через оракул своей матери Персефона наблюдала, как Лина танцевала вокруг старого дуба. Богиня улыбнулась, когда к женщине присоединились маленькие нимфы. Тело Лины изгибалось и склонялось с грацией, редко свойственной смертным.
— Ее тело помнит, — прошептала богиня весны оракулу. — Его коснулась богиня, и оно никогда уже не станет прежним...
Точно так же, как и она сама никогда прежней не будет, мысленно добавила Персефона. Каролина покинула ее тело, но оставила в нем часть своей сущности. Персефона рассеянно погладила аметистовый нарцисс, висевший на груди. Цепочка была порвана и завязана узлом, но богиня оставила все как есть. Она вполне могла снять аметист и велеть починить цепочку, но ей не хотелось расставаться с нарциссом. Его прикосновение непонятным образом успокаивало ее.
Лина закончила танец и вернулась домой. Персефона видела, как обнаженная женщина стояла перед зеркалом. И улыбнулась вслед за смертной. Персефона гордилась переменами, происшедшими в Лине благодаря ей. Богиня весны еще помнила, как болели натруженные мышцы, — зато теперь тело смертной стало подтянутым и гибким. Это тело теперь было куда более подходящим вместилищем для богини. Когда Лина улеглась в постель, Персефона почти ощутила теплое, мягкое тельце кота, прижавшегося к бедру.
Оракул заполнился туманом, картинка исчезла.
— В чем дело, дочь? Почему и ты, и та смертная кажетесь такими несчастными?
От голоса Деметры Персефона виновато вздрогнула.
— Нет, — продолжила Деметра, прежде чем ее дочь успела что-либо сказать. — Мне не нужны пустые слова утешения. Мне нужна правда.
Персефона посмотрела матери в глаза. Если Деметре нужна правда, она ее услышит.
— Я скучаю по всему этому, матушка. Я не думала, что так будет, но я полюбила мир Лины. Он такой подвижный, запутанный, и он такой живой! И они ведь там не знали, что я богиня. Они не знали, что я твоя дочь, но все равно полюбили меня.
— Разве они любили не Каролину? — мягко спросила Деметра.
— Нет. Я жила в ее теле, но душа оставалась моей.
Деметра грустно покачала головой.