Были и еще два вопроса, связанные со всей этой историей. Первый вопрос: кто написал эпитафию на могиле? Если отшельник сам ее заранее написал, то получалось, что он предугадал дату собственной кончины. И второй вопрос: кто похоронил пустынножителя? Не мог же он лечь в могилу и закопаться. Но, если с ним был кто-то еще, то про келью и подвижника знали бы прочие обитатели Абхазской пустыни. Полная неизвестность этой кельи и ее хозяина могла быть соблюдена только при условии, что отшельник ни с кем не поддерживал отношений и про его приход на пустынножительство никто ничего не знал. А такое было практически невозможно.
Отец Серафим так был тронут девственной сокрытостью найденного им отшелия, что решил провести ночь на том месте и помолиться "о упокоении зде подвизавшегося раба Божия, его же имя Сам веси, Господи". Монах-проводник ушел к жившему неподалеку пустыннику, и отец Серафим остался один.
На горные хребты опустилась слепая южная ночь, иеромонах зажег принесенную с собой свечу и хотел было встать на молитву... Но тут началось! Раньше отец Серафим думал, что про такое только в житиях да патериках пишут, а выяснилось, что и в его собственной жизни подобное возможно. Сначала по полу кельи стал прогуливаться здоровенный еж, оказавшийся вовсе не ежом, а самым обычным бесом. Это выявилось после того, как отец Серафим от неожиданности его перекрестил. Еж метнулся в сторону, на мгновение исчез, но сразу же опять появился, на этот раз уже в виде полосатого кабана. У отца Серафима вспотели ладони. Он отшатнулся к стене и, с силой разрубая воздух, вновь сотворил крестное знамение. Кабан исчез. Но тут в окошко просунулась чья-то окровавленная рука. Отец Серафим яростно атаковал ее крестным знамением. Рука исчезла... В этом же роде продолжалось до утра. Когда все закончилось, отец Серафим упал на земляной пол перед иконой и стал со слезами благодарить Господа, что по молитвам жившего здесь безымянного подвижника, был спасен от лютой смерти в эту ночь. "Как же он-то, родненький, терпел?", - ужасался отец Серафим.
Успокоившись, иеромонах поднялся с пола, отер слезы и по памяти пропел панихиду о упокоении отшельника...
...Сидя в своей приходской избушке, где уютно потрескивали дрова в печи, в стакане с витым подстаканником дымился ароматный чай, а у ног, свернувшись клубком, мирно посапывал Абрикос, отец Серафим вспоминал прошлогодние приключения в Абхазии, как удивительный сон и не более. Но то был не сон. Словно знак из другого мира, посреди уютного келейного благобыта лежала на письменном столе ветхая рукопись "Начальник тишины".
С того времени, как отец Серафим сделался обладателем рукописи, он прочел ее несколько раз и чем глубже вникал в нее, тем она казалась ему интересней и таинственней. "Попробуем еще раз. Господи, вразуми", - взмолился отец Серафим, перекрестившись на икону "Спас Благое Молчание", и приступил к чтению.
![Начальник Тишины h033.jpg](https://litlife.club/books/140189/read/images/h033.jpg)
Глава двенадцатая.
Рукопись "Начальник тишины"
I. Сияние
Как я летел! О, как я летел. Струи восходящих потоков звенели, как струны гитары. Земля внизу была чем-то бесконечно далеким, к чему я, казалось, не имел никакого отношения. Я был сам по себе, она - сама по себе. Поднимая лицо вверх, я видел лазурное воздушное море, без единой червоточины. Дыхание то и дело перехватывало, а сердце сжималось маленьким комочком и забивалось глубже под ребра, словно птенец в расщелину скалы.
Но вот на моем пути все чаще стали попадаться птицы, то ли голуби, то ли вороны, - я не успевал разглядеть. Они испуганно шарахались от меня в разные стороны. Земля стремительно приближалась и становилась все реальнее и... страшнее. Там ждала смерть.
Меня пронзила горькая мысль: "Это ведь я только думаю, что лечу. На самом деле я падаю".
- Что же ты так тянешь к себе, земля?! Не хочу-у-у!..
Падение было обычным: быстрым и каким-то обыденно скучным. Сердечная дробь, холод в животе, тупая боль в ногах и темнота, как обрыв кинопленки. Я разбился.
Мое тело упало на довольно милую поляну, окруженную стройными елями. Я лежал в высокой траве, раскинув руки, прижавшись лицом к влажной от утренней росы земле. Было тихо. Радостно щебетали птички. Над лужайкой порхали две коричнево-бурые бабочки-шоколадницы. Большой красный муравей забрался на мою щеку и важно вращал усами, вероятно раздумывая, переползать ему через струйку крови, стекавшую из моего уха по щеке, или нет.
Правда, я не видел ни поляны, ни елей, ни травы, ни птиц, ни бабочек, ни муравья. Я вообще ничего не видел, потому что разбился.
На душе у меня было скверно. Я пытался припомнить, на что надеялся, выпрыгивая из вертолета. Ведь меня предупреждали, что парашют может не раскрыться. Он и не раскрылся. А крыльев у меня не было. Перед полетом, как будто бы кто-то, стоявший в тени, нашептывал моему самолюбию: "Прыгай. Будешь, яко Ангел". Вот я и стал, как ангел, только падший.
Я не знаю, сколько пролежал на той милой поляне в обществе птиц, бабочек и муравьев, которых не видел. Пребывая погруженным в совершенный мрак, не чувствуя своего тела, я думал: "Меня учили, что души нет. Я разбился, и у меня отказали все органы чувств: я ничего не вижу, не слышу, не осязаю, не обоняю, не могу говорить. И все же я знаю, что я - это я. Мое "я", наверное, и есть душа?".
Не могу объяснить как, но я именно почувствовал, а не увидел, что справа ко мне приближается что-то вроде теплого сияния. Оно приблизилось, как бы склонилось надо мной, и ответило на мой вопрос так же без слов, как я его задал:
- Да, твое "я" и есть душа. Теперь тебе ясно, что она у тебя есть. А если она есть, то значит ее нужно спасать. Так ведь и написано на твоем крестильном нательном крестике, хранящемся в шкафу в маминой комнате. Помнишь?
- Помню, - ответил я. - Там было написано: "Спаси и сохрани".
- Понимаешь, что получается? - участливо продолжало сияние. - Тело само по себе спасти невозможно. Спасешь душу - спасется в будущей жизни и тело. Оно преобразится. Не спасешь душу - обречешь тело на вечные страдания в будущей жизни.
- А как мне спасти душу, если я уже разбился и ничего не могу? - недоумевал я.
- Ну ты же можешь со мной говорить, значит, что-то ты можешь, - ответило сияние.
- А что я еще могу? Могу я спасти душу?
- Ты веришь в Бога?
- В Бога? - я задумался. - А ты веришь?
- Я верю. Я ведь Его посланник. На сей раз я послан к тебе. Знаешь ли ты, сколько раз Бог спасал тебя?
- Разве меня нужно было спасать?
- А ты вспомни хотя бы случай на стоянке машин. Тебя ведь тот парень должен был ударить цепью по голове, и после этого ты бы скончался. Помнишь тяжелую ржавую цепь в его руке?
- Помню.
- Бог спас тебя в тот раз. А когда ты маленьким отдыхал с родными на море, помнишь, как ты начал тонуть? Погружаясь, ты, словно через зеленый осколок бутылки, видел из воды солнце. Бог и тогда спас твою жизнь, тебя вовремя вытащили. А теперь вспомни другой случай из твоего детства. Помнишь, родители уложили тебя днем спать, а сами ушли по делам, намереваясь вернуться раньше, чем ты проснешься. Но ты проснулся раньше, чем они вернулись, и тебя объял ужас. Это дьявол внушил тебе страх. Помнишь, как ты метался по квартире, желая выйти, и не мог открыть тугой замок двери? Тогда ты решил прыгнуть с третьего этажа на парашюте. Оделся, обвязался простыней, открыл настежь окно и встал на подоконник. А помнишь, как в ту минуту, когда ты уже хотел прыгнуть на своем парашютике на асфальтовую площадку, душе твоей вдруг стало тепло и покойно? Страх ушел, и ты передумал прыгать, а вскоре и родители вернулись домой. Это Бог спас тебя. Помнишь?