По правилам ташбатканцев с нерадивого хозяина, не следящего за состоянием изгороди на своём участке, обычно спрос строгий. И на этот раз виновному, окажись им кто-нибудь победней да посмирней, не миновать бы «подведения под артикул [48]». Однако староста Гариф решил замять дело.
— Лошади прошли по участку погодка твоего Ахмади, — сказал он обращаясь к Ахметше. — Изгородь там была подправлена, понятые могут подтвердить. Но, видать, колья подгнили — скотина потёрлась, и вся изгородь упала.
— Крепкая она была, — подал голос Ахмади. — Малаи [49] мои проверяли.
Людям не понравилась явная попытка старосты обелить виноватого, а пустячный довод Ахмади подлил масла в огонь. Послышались насмешливые голоса:
— Далеко ты на своих малаях уедешь!
— Что же это за крепость, раз колья сгнили?
— Вот именно.
— Пускай за потраву Ахмади с Ахметшой вдвоём заплатят, — выкрикнул Апхалик.
— Правильно! Очень правильно говорит Апхалик-агай.
— Кто бы ни заплатил — мне всё едино, лишь бы крупа была, — сказал Киньягул.
— Как опчество смотрит на это? — спросил староста, обводя взглядом участников схода.
— Пускай вдвоём заплатят!
— Так и надо порешить!
Самигулла, искавший случая унизить Ахмади перед всем народом, почувствовал, что наступил благоприятный для этого момент, и решил воспользоваться им, ибо ещё предками сказано: «Не лежи, спрятав голову, когда можно выпустить стрелу».
— Чем облыжно называть человека вором и разносить по улицам бабьи сплетни, починил бы изгородь! — крикнул он, обернувшись в сторону Ахмади.
— Иди ты! — взбеленился тот. — Без тебя, черноликий, обойдусь.
Самигулла встал.
— Старики! Вы всё, должно быть, знаете: Ахмади распустил слух, будто я украл его буланого. Хочет пристегнуть к моему имени кличку вора. Я об этом говорил и Гариф-агаю. Пускай Ахмади вот тут перед всем опчеством скажет, кто видел, где видел… Носить безвинно кличку вора я никак не могу.
Он сел на место. На некоторое время воцарилось молчание. Нарушил его Апхалик:
— Ничего не доказано, и не след наносить обиду человеку только из-за того, что он бедняк.
— Воистину! Коль можешь уличить в воровстве — подай в суд. На то есть закон. А возводить поклёп — не дело.
— Да хоть и пропал конь, у Ахмади он не последний. Вон какой у него косяк!..
— Верней всего, медведь задрал буланого-то. Такая напасть не первый раз приключается.
— Кабы не напасти, я бы давно каменный дом поставил, боярином стал!
— И лавку бы открыл, а?
— А ну вас с лавкой! Пускай Ахмади всё-таки ответит: кто видел, где?..
Староста посмотрел на Ахмади: говори!
— Ладно уж, — сказал Ахмади язвительно. — Украл так украл. У Самигуллы от этого бешмет длиннее не станет.
Самигуллу будто подкинуло с места:
— А, ты — опять за своё! Ну, я покажу тебе «украл»!..
Он петухом налетел на своего обидчика, ткнул кулаком пару раз, но и тот не растерялся, — вскочил, ответил ударами и слева, и справа. Самигулла, намертво вцепившись в ворот противника одной рукой, другой ударил его по скуле. Драка завязалась нешуточная. Вокруг поднялся шум. Несколько человек бросились разнимать дерущихся, а озорные люди, напротив, принялись подзадоривать:
— Покрепче, Самигулла! Костяшками его, костяшками!
— И за изгородь вломи!
— Да, про изгородь-то забыли! Давай уж заодно!
— Ахмади-агай, не поддавайся!
Драчунов развели, усадили — запыхавшихся, побагровевших — на свои места. Самигулла с победоносным видом вытер полой бешмета пот со лба, выкрикнул:
— Ну что — получил? Ишь ты, нашёл вора!
Ахмади, однако, тоже не считал себя побеждённым. Он отозвался мстительно:
— А ты вор и есть! И деды-прадеды твои были воры.
— Ты могильный прах не трогай, гад! Ты вот меня попробуй тронь!
— Ещё трону! И не так, как ты…
— Слышите — стращает! В суд, что ли, подашь? Айда, подавай. И мы не безъязыкие, найдём, что сказать!
— С тобой, голодранцем, и разговаривать не стоит. У тебя, как рот разинешь, все потроха видать. Тьфу!
Ахмади встал, плюнул и демонстративно ушёл со схода.
— Ты своим богатством, нажитым чужим по том, не чванься! Ещё встарь было сказано: не велик от неправедного богатства прок, оно не на долгий срок, — прокричал вслед Самигулла.
Народ группками начал расходиться по домам.
![Родные и знакомые a1.png](https://litlife.club/books/14005/read/images/a1.png)
— Ловко отделал Самигулла твоего тёзку, а? — сказал Апхалик Ахмади-кураисту. Идти им было в одну сторону.
— Что заслужил, то и получил.
— Теперь пожалеет, что сболтнул.
— Запомнит урок.
— Через кого же он этот слух пустил?
— Да через жену, через кого же ещё? У неё ж рот — во! Как будто лопатой прорубили.
— И язык змеиный. Ахмади, говорят, сам её побаивается. Крепко она его держит.
— Ну, это ладно… Вот жалко Киньягулову гречиху. Бедняга, кажется, весной последнее отдал, чтобы полоску ему вспахали. И на тебе — потрава!
— Хе-хе… Потравы-то не было. Я ж понятым ходил, видел: там две или три лошади через полоску прошли, немного наследили. Просто нашёлся повод пощипать богатеев.
— А-а… Тогда ущерба, значит, нет.
— А Ахмадиеву изгородь, думаю, Самигулла нарочно свалил. Не похоже, чтоб скотина об неё тёрлась.
— С него станется: сумасброд же…
— И верно. Вон ведь давеча — моргнуть не успели, а он уже тумаков надавал. Всё ж молодчага этот Самик. Как он его, а?
— Молодец! Коль баев хоть так вот под артикул не подводить, совсем на шею сядут…
Глава четвёртая
В Ташбаткан приехали большие люди — скупщики мочала. Ахмади вышел встретить гостей на улицу. Он ждал их уже целую неделю.
— Арума [50], Ахмади Салманыч! — поздоровался один из сидевших в тарантасе.
Ахмади — их местный агент. Он должен заинтересовывать народ в том, чтобы летом в пруд закладывали побольше луба, к осени надранное мочало хорошо промывали, просушивали и связали в аккуратные тюки. Зимой по санному пути Ахмади отправит тюки в Уфу. И заготовка мочала, и перевозка его оплачиваются, с точки зрения ташбатканцев, неплохо; в ауле относятся к этому промыслу с почтением, скупщиков называют «мочальными начальниками», а Ахмади, их агента, — «бузрятчиком».
Как говорится, подражая отцу, и сын выстругивает стрелы, — Ахмади унаследовал звание подрядчика от отца. Впрочем, сам Сальман-бай больше занимался пчёлами, а к пруду в горячую пору посылал сына с работником. Ахмади подсчитывал, кто сколько привёз луба, и выводил, кому какая положена плата.
Старший сын Сальман-бая Шагиахмет, отделившись от отца, увлёкся скотоводством, старался приумножить поголовье своих лошадей, коров и мелкой живности. Младшего сына, Багау, подрядное дело тоже не интересовало, его больше занимали пчёлы. После смерти отца Багау досталось всё подворье с крепким, из звонких сосновых брёвен, домом, пасека с тремя сотнями ульев и немало скота. Попытка Ахмади отобрать по возвращении из японского плена свою долю наследства кончилась почти ничем. Поэтому он с головой ушёл в торговые дела. Тут только не дремли — не натечёт, так накапает.
Вот и сейчас Ахмади заключил договор с «мочальными начальниками». В договорной бумаге подробно указал, какие ему предстоят расходы, на что требуются деньги: укрепить запруду, нанять караульщика и так далее. У повеселевших от медовухи скупщиков ни один пункт договора возражений не вызвал. Они гостили у Ахмади несколько дней. Прощаясь, оставили довольно много денег и велели съездить в Аскын за чаем, сахаром, тканями, мукой.
Таким образом, очень важный для ташбатканцев вопрос был решён.
— Значит, чай-сахар будет? — уточняли они при встречах с «бузрятчиком». — Аршинный товар нынче тоже предвидится?