«Я имею основания не сомневаться, — писал фон Лампе в циркулярном послании от 5 июля 1941 года начальникам отделов ОРВС, — что такое же решение примут также и начальники I (Париж) и V (Брюссель) Отделов Русского ОбщеВоинского Союза — все с ведома и разрешения Начальника РОВСоюза, Генерала Архангельского»[220].
10 июля фон Лампе получил ответ на свое обращение к главе германского государства от Отто Мейснера, возглавлявшего канцелярию для протокольных мероприятий. В ответе сообщалось, что по распоряжению Гитлера обращение передано на обсуждение Верховному командованию вооруженных сил (ОКВ). 1 августа на свои два письма фон Браухичу фон Лампе получил ответ, гласивший, что «в настоящее время чины Объединения не могут быть применены в германской армии»[221].
На основании этого ответа фон Лампе объявил в своем приказе № 46 по ОРВС от 17 августа 1941 года: «Чины Объединения не связаны более в своих решениях принятым мною на себя, от лица всего Объединения, обязательством, и потому предоставляю каждому из них право в дальнейшем осуществлять свое стремление послужить делу освобождения Родины — путем использования каждым в индивидуальном порядке предоставляющихся для этого возможностей (занятие должностей переводчиков в германской армии и ее тылу, поступление на службу на почту и т. д.)»[222]. На случай, если ситуация изменится, чинам Объединения было предложено держать связь с начальниками воинских групп, к которым они были приписаны, а начальникам, в свою очередь, вести учет всех подчиненных.
С сентября 1941-го начали работу Высшие военно-научные курсы Юго-восточного отдела ОРВС. Текущий учебный год был посвящен главным образом изучению «современной России» и общих научных дисциплин, знание которых диктовалось «характерными процессами, сопровождающими освобождение России… и строительством силами „Оси“ Новой Европы»[223].
Между тем проникновение русских эмигрантов на оккупированную территорию СССР по-прежнему разрешалось лишь при наличии специального пропуска. Более того, передвижение по Европе было чрезвычайно затруднено. Уже на следующий день после начала войны с СССР германскими властями было дано распоряжение уполномоченному начальника УДРЭ в Протекторате Чехия и Моравия о том, что всем чинам Юго-восточного отдела ОРВС и их семьям запрещено менять адрес, место жительства и службу[224].
Начальник УДРЭ в Германии В.В. Бискупский потребовал от всех руководителей Общеказачьего Объединения предоставлять ему двухмесячные отчеты о численном составе организаций, входящих в Объединение, о деятельности этих организаций и по другим вопросам[225]. Эти отчеты он, в свою очередь, должен был представлять немецким властям[226].
Сами российские военные эмигранты оценивали эту ситуацию так: «Разрешение вопроса о нашем массовом участии в борьбе с большевиками зависит исключительно от единоличной воли Фюрера, которая по всем данным может быть выявлена лишь в ходе предстоящих военных событий… Столь же проблематично пока говорить об образовании каких-либо „государственных партий“ по типу национал-социалистов, ибо еще не определено самое главное — тот строй, который будет водворен в России победителями большевиков»[227].
В сложившихся условиях перед русскими военными эмигрантами было три пути: 1) записываться добровольцами в вермахт в индивидуальном порядке; 2) вести предварительную работу по формированию воинских подразделений, рассчитывая, что немцы все-таки со временем вооружат их и поставят в строй; 3) искать возможности соприкосновения с соотечественниками из СССР, работая переводчиками, в охране военнопленных и на иных должностях. В последнем случае основной целью эмигрантов-«единонеделимцев» (сторонников «Единой и Неделимой России») было привнесение своей идеологии в сознание «подсоветских» людей, а также их ограждение от влияния политических конкурентов — эмигрантов-сепаратистов.
По поводу индивидуального поступления эмигрантов на службу в вермахт генерал-лейтенант В.К. Витковский писал: «В связи с начавшимися от нас отправками на восток многие обращаются ко мне с вопросом, как я смотрю на отъезд русских белых туда. Мой ответ таков: чем больше честных русских патриотов поедет на восток, — тем лучше для нашего дела. Едущие туда, в той или иной форме, явятся посредниками между освобожденными русскими людьми и немецкими властями, первым они во многом окажут помощь, вторым они много разъяснят…»[228]
Как видно, Витковский стремился акцентировать внимание немцев на противоречиях между населением и властью в Советском Союзе. Действительно, нацисты часто не делали различия между понятиями «русский» и «большевик».
Существуют документы, свидетельствующие о том, что попытки, предпринимаемые бывшими белогвардейцами для поступления в вермахт в индивидуальном порядке, были явлением массовым[229]. Однако попасть на фронт удавалось немногим. Их количество исчислялось трехзначными цифрами. В Хорватии, из-за препятствий, чинимых нацистской администрацией, дело не двинулось дальше регистрации. Некоторые из российских офицеров, живших в Испании и сражавшихся в войсках генерала Франко, отбыли на Восточный фронт с Испанским легионом[230].
Работа в качестве переводчиков, в которых немцы были действительно заинтересованы, давала возможность эмигрантам установить контакт с соотечественниками из СССР[231]. Согласно информации генерал-лейтенанта В.В. Бискупского, при наборе переводчиков из числа российских эмигрантов часть из них, хуже владеющая немецким языком, обычно направлялась в отряды, формируемые из советских военнопленных[232].
Неожиданно представилась еще одна возможность общения с советскими гражданами. Представителю генерал-лейтенанта Е.И. Балабина в Восточной Пруссии, бывшему командиру Лейб-Гвардии Казачьего полка генерал-майору В.А. Дьякову, германская рабочая организация Альберта Шпеера поручила вербовку эмигрантов для «обучения германским порядкам и планомерной работе» советских военнопленных в Германии. Дьяков подробно ознакомил начальника ОРВС фон Лампе с тем, как он предполагает выполнить принятую им на себя задачу. «Учитывая… реальную пользу, которую начинаемое им дело может принести русским людям», последний разрешил своим подчиненным поступать на службу в вышеуказанную организацию и оставаться при этом в рядах Объединения[233]. Речь шла о том, чтобы «сорганизовать несколько тысяч, а может быть, и десятков тысяч советских пленных…» Их должен был охранять эмигрантский конвой, но внешняя охрана должна была оставаться в руках немцев. Из военнопленных предполагалось создавать полки, однако к концу 1941 года еще не было известно, будут ли это рабочие полки или строевые части. В конечном итоге мероприятие, связанное с обслуживанием советских военнопленных в организации Шпеера, так и не состоялось. Эта организация не получила в свое распоряжение военнопленных. Причиной тому были разногласия между различными германскими ведомствами[234].
Третья возможность соприкосновения с «подсоветскими» людьми была связана с распоряжением Розенберга начать в Протекторате Чехия и Моравия запись желающих работать с военнопленными в оккупированных областях[235].
220
Там же. Д. 8. Л. 11.
221
Там же. Д. 3. Л. 142.
222
Там же.
223
Там же. Д. 3. Л. 58.
224
Там же. Д. 5. Л. 133.
225
Послание В.В. Бискупского станичным атаманам в Германии, Словакии и Венгрии от 25 декабря 1941 года // ГА РФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 5. Л. 357.
226
Письмо Е.И. Балабина от 13 ноября 1941 года. Там же. Л. 349.
227
Информация Управления III отдела РОВС в Болгарии от 17 февраля 1942 года // Там же. Ф. 6461. Оп. 2. Д. 35. Л. 23.
228
Выписка из письма В.К. Витковского одному из начальников групп I отдела РОВС от 7 июля 1942 года // Там же. Д. 18. Л. 291.
229
Письмо атамана Объединенной казачьей станицы в Бельгии войскового старшины Д. Голубова — М.Н. Граббе от 1 июля 1941 года // Там же. Д. 34. Л. 83–84.
230
О жизни русской военной эмиграции в разных странах: Информационная сводка Управления I Отдела РОВС на 1 февраля
231
Сообщение начальника Юго-восточного отдела ОРВС капитана 1-го ранга Подгорного // Там же. Ф. 5796. Оп. 1. Д. 24. Л. 153.
232
Секретное распоряжение А.А. фон Лампе от 5 января 1942 года // Там же. Ф. 5845. Оп. 1. Д. 4. Л. 7.
233
Там же. Ф. 6461. Оп. 2. Д. 35. Л. 10.
234
Совершенно секретное сообщение генерала Е.И. Балабина атаманам станиц: полковнику Дронову, И.Д. Ткаченко, генералу Т.А. Семерникову. Без даты (приблизительно конец 1941 года. — Ю. Ц.) // Там же. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 5. Л. 360; Ф. 6461. Оп. 2. Д. 35. Л. 23.
235
Письмо Е.И. Балабина от 18 декабря 1941 года // Там же. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 5. Л. 380.