— В жизни человека нет ничего более величественного, чем смерть. Внимательно приглядись к ней, — сказал он.
Нобору сел напротив умирающего и стал внимательно его разглядывать. Изрезанные глубокими морщинами щеки запали, подбородок заострился, на сухой, землистого цвета коже проступили лиловые пятна. В этом лице уже трудно было увидеть живые черты. Голова умирающего скорее походила на череп, обтянутый кожей.
— Вот уж не знал, что Красная Борода бывает так словоохотлив, — пробормотал Нобору, оглянувшись, нет ли кого поблизости. — Однажды он сказал: «В больнице не место для пустой болтовни», а сам вдруг разговорился — не остановишь.
Дыхание Рокусукэ становилось все более прерывистым, временами он тихо стонал. Казалось, будто жизнь мучительно пытается покинуть бренное тело.
— Отвратительное зрелище! Нет, в смерти нет ничего величественного. Она безобразна, — бормотал Нобору.
Наконец появился Мори. Он принес пиалу, которой, по-видимому, пользовался старик Рокусукэ, и палочку для еды — на конце была намотана вата.
— Я здесь справлюсь один, а ты иди к Ниидэ в третью палату, — сказал он, даже не взглянув на Нобору. — Тебе придется зашивать, так что поспеши.
Нобору припомнились слова Цугавы: «Красная Борода, не стесняясь, использует подчиненных днем и ночью». Ему даже показалось, будто Цугава где-то рядом и насмешливо подмигивает.
Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошел в палату, было распростертое тело женщины. Она лежала на покрытой марлей подстилке. Увидев Нобору, доктор Макино поспешно задвинул ширму, но Ниидэ подозвал его, и обнаженное тело оказалось у него прямо перед глазами.
Молодая женщина — на вид ей можно было дать лет двадцать пять — была в меру упитанна, белокожа и, пожалуй, даже красива, если не считать мощных, загоревших на солнце ног. На полных грудях чернели соски. Прикрытый марлей живот выдавался небольшим холмиком. По-видимому женщина была в начальной стадии беременности. Нобору отвернулся. Во время практики в Нагасаки ему довольно часто приходилось осматривать и лечить женщин, но обнаженное, полное жизненных сил молодое женское тело так близко он видел впервые.
— Держи ноги, — приказал Ниидэ. — Укол ей сделали, но не исключено, что начнет буянить. Крепко держи!
Нобору заметил, что руки женщины привязаны веревками к деревянным столбикам. Следуя указаниям Ниидэ, он раздвинул женщине ноги и сел на них, прижимая к полу колени. Он не знал, куда девать глаза, и почувствовал, что неудержимо краснеет. Эта сцена будоражила его воображение и одновременно вызывала в нем чувство стыда.
— Не отворачивайся, внимательно следи, как я буду зашивать, — приказал Ниидэ и снял марлю с нижней части живота. Конец иглы, которую он держал в правой руке, был слегка изогнут, сквозь ее ушко были пропущены две шелковые нитки. Нобору поглядел на живот и увидел рваные края раны, простиравшейся от бедра к пупку. Мышцы живота конвульсивно задергались. Нобору почувствовал, что теряет сознание. Последней его мыслью было: «Она сейчас меня сбросит!»
Обморок длился не более минуты. Потом он ощутил, как кто-то шлепает его по щекам, и пришел в себя. Ему казалось, что он бесконечно долго оставался без сознания, но, открыв глаза, увидел все ту же третью палату и склонившегося нал мим Макино. Поодаль стоял Ниидэ. Скорчив кислую гримасу, он приказал Нобору:
— Возвращайся к себе.
Стараясь не глядеть на распростертое тело, Нобору встал и поплелся к выходу. Никакая сила сейчас не заставила бы его остаться в этой палате. Ему казалось, что одного взгляда на зияющую рану будет достаточно, чтобы он снова потерял сознание.
Нобору вернулся к себе и как подкошенный упал на постель. Только не вспоминать об этом, только не вспоминать. Иначе его стошнит... Он пытался думать о чем-то другом, но мысли снова и снова возвращались к постыдному обмороку, и сегодняшний конфуз, последовавший за происшествием с сумасшедшей О-Юми, вызывал чувство унижения и непоправимости случившегося.
— Какой позор! Ах, какой позор! — Нобору закрыл лицо руками. — А еще бахвалился, что совершенствовал свои знания в Нагасаки...
Он вспомнил, с какой самонадеянностью похвалялся перед О-Суги своими познаниями в голландской медицине, новыми методами лечения, которые неизвестны Ниидэ, и застонал от охватившего его чувства стыда.
В комнату заглянул Мори и позвал его на обед. Нобору отказался.
— Советую подкрепиться, господин Ниидэ просил предупредить, что сегодня ты будешь его сопровождать.
— Куда?
— Во второй половине дня у него обход больных на дому. Нередко он затягивается до ночи.
Нобору промолчал.
— А старик Рокусукэ скончался, — уходя, сказал Мори.
У Ниидэ были разные пациенты. К аристократам и богачам его вызывали, бедняков же он посещал по собственному почину. В принципе больница Коисикава была открыта специально для лечения бедняков, но они нередко по разным причинам не шли туда сами. К таким больным Ниидэ приходил домой, осматривал и давал лекарства.
Нобору часто приходилось слышать, что некоторые из них встречали Ниидэ без особого удовольствия.
Ничего не поделаешь, придется сопровождать Красную Бороду. После такого позора отказываться неудобно. Да и Ниидэ просто не примет отказа, подумал Нобору.
После обеда снова заглянул Мори и напомнил, что Ниидэ ждет.
Красная Борода, казалось, спокойно воспринял то, что Нобору сменил больничный халат на кимоно. Он лишь бросил на него недовольный взгляд, но промолчал.
Помимо Нобору его сопровождал прислужник Такэдзо, несший корзину с лекарствами. На Такэдзо был такой же как у врачей, халат мышиного цвета с вышитыми на вороте иероглифами «Больница Коисикава». Он уже пять лет таскал за Ниидэ лекарства во время обходов. Такэдзо от рождения заикался, за что получил прозвище Такэ-заика. Он был мал ростом, худощав, на его темном, с кулачок лице застыла заискивающая улыбка. Когда к нему обращались он до предела напрягал все свои душевные и физические силы, но заикался еще пуще, и собеседник, махнув рукой, отходил в сторону, так и не дождавшись от него членораздельного ответа.
Они вышли из больницы около четырех часов. Вскоре им повстречался мужчина лет пятидесяти. Поклонившись Ниидэ, он сообщил, что торопится в больницу.
— Если идешь проведать Рокусукэ, то напрасно. Он умер два часа тому назад, — предупредил Ниидэ. — Тебе удалось разыскать его близких?
— Э-э, видите ли... — Мужчина смешался. — Дело сложное... Н-да, у него, оказывается, есть дочь, у которой больная девочка.
— Погоди, никак не пойму, о чем ты толкуешь.
— Видите ли... — Он умоляюще поглядел на Ниидэ. — Надо бы зайти осмотреть их.
— Я должен сейчас срочно навестить одного тяжелобольного, — ответил Ниидэ и, обернувшись к Нобору, попросил: — Сходи с ним и выясни, в чем там дело, а я буду через полчаса.
Мужчину звали Кимбэй, он был хозяином ночлежки Касивая. Рокусукэ прожил там последние два года, потом заболел, и его поместили в больницу Коисикава. Лет двадцать тому назад, когда Рокусукэ еще был известным мастером по лаку, он как-то забрел в этот ночлежный дом и снял там комнату. С тех пор он часто там останавливался — иногда на два-три дня, а бывало — и на месяц. Вначале Кимбэй никак не мог понять, что Рокусукэ за человек. Одет опрятно, ведет себя сдержанно, в меру выпивает, прислушивается к беседам постояльцев, но сам в разговор не вступает. Он всегда исчезал неожиданно, не предупредив хозяина. Бывало, по два года отсутствовал, потом столь же внезапно появлялся, жил месяц-другой — и снова исчезал. Лишь шесть или семь лет назад Кимбэй узнал, что Рокусукэ — знаменитый мастер. К тому времени известность Рокусукэ была уже не та, и он, по-видимому, вообще забросил свое ремесло. Только столярничал, когда случалось настроение. Он теперь сторонился людей и, живя в ночлежке, запирался в комнате и даже не выходил послушать, о чем судачат постояльцы.