— Ну?
— Здравствуй, Алешка! У тебя все дома?
— Я один, да, с котом. Жена на Фиджи. Племянница убогая на площади воюет против, да, кого-то, да…
— Все дадакаешь? Может, тебя пивом полечить?
— Все дадакаю, да-да. Я тебе зачем, Сеня: ты же пива не пьешь? Или деньги в мире, да, кончились?
— С вами, с такими, кончатся… Слушай сюда: я взял билеты на Киев, поедем поездом. Однозначно. Самолеты нынче бьются, неугодны они, самолеты, Создателю: дьявольски ревут! Ты как?
— На футбол? Нет, нет и еще раз то же самое нет! Мне тут надо, да, мясо разделывать, вермишель варить…
— Не знаю никакого фут, как ты говоришь, бола. Поедем, Алеха, Юрку с моими деньгами выручать.
— Что с Юркой? Шасси отстегнулись?
— Нет в жизни шасси! Деньги Юра своему украинскому брату повез. Полетать вздумал на старости лет, да еще и с похмелья! А деньги у меня занял, понятно тебе, дурилка? Летал-то он, летал, а в точку однозначно попасть не может. Предпоследний раз звонил из древнего государства Урарту. Я ему говорю: ты хоть сопри там что-нибудь антикварное у какого-нибудь дремучего Ашшурбанипала! А он отвечает: красть не приучены! Дурак, что с него взять? Идет против всего целого общества. Это тебе любой ветеринар, Алешка, подтвердит: дурак, однозначно!.. Бэтмэн — это тоже отклонение, нездоровье! Последний раз он, «бэтмэн», телефонировал из киевской милиции, потом снова пропал… Да и пропади бы он пропадом, однозначно. Кто он мне: сват, брат, партайгеноссе — кто он мне? А вот кто: он мне тонны денег задолжал, скотина! На фиг они мне, такие друзья, однозначно! Там же ему крылья оторвут, однозначно! Ну, что, едем спасать мои денежки?
— Кота-то, да, не с кем оставить.
— Через сутки-двое мы вернемся! Катата, катата! Не издохнет твоя катата, однозначно! А там, глядишь, и Сашка твоя, пельменница, с панели вернется.
— Так отчего ж, да, не поехать, да, урод. Там уже, да, тепло, там польт не носят…
Но оделся я теплее. Дело-то было весной, в марте, когда цыган шубу продает. Однако цыганские таборы из Приднестровья, Узбекистана и Молдавии уже начинали наезд на Москву, чтобы пополнить глубоко эшелонированные, хорошо организованные ряды прошаков в Салтыковке, Радищеве или Кимрах. А мы с Сеней с разных точек двинулись на Киевский вокзал.
Признаюсь, я согласился поехать, надеясь попить украинского пива, сходить в Лавру, но более всего — понять: чем же так дорог Сене наш летяга? Забота о товарище? У господ товарищей не бывает. К тому же, Сеня не был сентиментален, в детстве мучил кошек и делал шашлык из подбитых воробышков… Деньги? Не так уж он беден, как моего отца дети, чтобы гоняться по imperia renovatio за долгами, да еще и собственной персоной… Я надеялся узнать, что же подвигло столь важную птицу, как депутат Сеня Парамарибский, сунуться в самое пекло оранжевой смуты…
Он взял купе на двоих. А прибежал за две минуты до отмашки.
— Здравствуйте, сэр. Называйте меня Аркашей или никак не называйте. Вы меня не знаете, я вас тоже не знаю. Короче, я инкогнито!
— Аркаша, знали бы вы, дорогой, как давно я не был в Киеве, — говорю я для практики. — И вообще на Украине, да!
— В Украине! — на ходу поправил он. — Украину ждет двукратное снижение уровня жизни, а в Восточных регионах — не менее чем трехкратное! — добавил он, переодеваясь в простенькую пижаму. — И еврейство, как таковое, помимо своей зиц-председательской роли — тут ни при чем.
— Да, да, при чем здесь твое еврейство, Аркаша? — сказал я, не понимая его галопирующей логики.
— Вот я и говорю: оно — ни при чем, однозначно! Это все — современная политическая мифология. Миф о еврейском могуществе — это миф, который надо срочно разоблачать. Пока мы, евреи, не поймем, откуда у фон Калмановича деньги — мы ничего не поймем, однозначно! Вы, русские, тем более! Теперь ты понял? Понял ты, к чему я веду?
— Я и потеть не стану, чтобы тебя понять, — заверил я искренне. — Кто нынче потеет? Сегодня вышел из дому — глядь, а на площади стоит новый памятник в рост человека. И знаешь, из каких материалов? Из жвачки и свежего голубиного гуано — и никакого пота!
Но Сеня сразу же лег спать и столь же быстро уснул безмятежным депутатским сном.
СНОВА «МИМО ТАЗИКА»
Бывший советский письмэник Грыгор Табачник — человек с обычной рядовой внешностью «табула раса». Когда брал в руки гитару, то делался похожим на цыгана так, что в отдаленном за сто верст колхозе вздрагивал во сне и просыпался в похмельном поту последний из конюхов. Если же пан Грыгор смеялся, ставил брови домиком и щурил глаза, то его трудно было отличить от тибетского ламы, который впервые увидел ню. Его способности к мимикрии были таковы, что в горниле реформ и революций он приобрел тройное гражданство, пять паспортов, вкупе со старосоветским, и был женат гражданским браком одновременно на трех женщинах, каждая из которых была уверена, что Грыгор принадлежит лишь ей и что Грыгор способен постоять за честь дамы. Так же стоял он за честь Советской Украины, а нынче стоит за честь ее же, но вже ее же самостийной.
Грыгор взращивал денежное древо в своей конспиративной квартире на Крещатике — он ковал великую украинскую литературу и хотел, чтобы ему не мешали. Надо женщину — отклеил усы подковой и вызвал на дом. А какая еще нужда?
Проснувшись с первыми воплями утренних демонстрантов, он принял душ и прямо в пижаме вишневого цвета, очень подходящего к обоям и весьма немаркой, уселся за компьютер переводить «Тараса Бульбу» на мову. Он уродовал текст повести, подготовленный и выправленный самим Николаем Васильевичем для второго прижизненного издания в 1842 году. После полудня должен был прийти заказчик, однако пан Грыгор не спешил гнать строкаж, предпочитая довести до полного блеска уже готовый текст. Ему нравилось вольное, сочное, как табачный запах «Капитана Блэка», течение периуда на последней пока сторінке:
«…Бульба був страшенно впертий. То був один із тих характерів, які могли з`явитися лише тяжкого XV сторіччя в напівкочовому закутку Європи, коли панували праведні й неправедні уявлення про землі, що стали якимимсь супечливими й неприкаяними, до яких належала тоді Україна: коли весь прадавній південь, покнутий своїми князями, було спутошено і випалено дощенту ненастанними наскоками монгольских хижаків; коли, втративши все — оселю і покрівлю, зробився тут відчайдушнним чоловік, коли на пожарищах, перед лицем хижіх сусідів і повсякчасної небезпеки, осідлав він на місчці і звикав дивитися їм просто у вічі, забувши навіть, чи є на світі щось таке, чого б він злякався; коли бойовим палом укрився здавна лагідний слов`янський дух і завелося козацтво — цей широкий гуляцький заміс української натури, — коли всі перевози, яри та байраки, всі зручні місця засілялися козаками, що їм і ліку ніхто не знав, і сміливі товарищі їхні могли відповісти султанові, охочому знати про їхнє число: «А хто їх знає! У нас їх по всьому степу: що байрак[24], то й казак!» Повсяк часна необхідність боронити узграниччя від трьох різнохарактерних націй надавала якогось вільного, широкого розмаху їхнім подвигам і виховала впертість духу. Це був справді надзвичайний вияв української сили: його викресало з народних грудей кресало лиха…»
— Блестяще, пан Грыгор! — воскликнул гуттаперчевый письмэнiк. — Ведь жизнь дается человеку один раз, но…
— …прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно, а было бы денежно и не пыльно! — сказал некто за спиной, а на плечо пана Грыгора, словно удерживая его от необдуманных поступков и детских страхов, легла чья-то волосатая, широкая в запястье рука. — Вiрно, дядя, кажу? Ваша работа конгениальна работам писателя Тюпченко, умершего недавно, но не своей смертью!
— Как это, не своей смертью?
— Вероятно, смерть ошиблась. Либо, если человек живет не своей жизнью, то и умирает, соответственно, не своей смертью. И тэ дэ…
24
Пригорок.