Пырр наелся, спать хочет. Но волк его голову не забрал. Пырр обратно обернулся, понял, что спать нельзя. Взяли мясо, пошли искать, где спать. Нашли место хорошее, берег видно и зверя видно. Интересно, что с ним будет. Ночью мясо ели, такое вкусное, как бизон или лось. И жир, если на палке у огня подержать — течет и вкусный. А если прямо в огонь сунуть, сильно горит, ярче, чем обычный жир. Ночью кто-то шумел, зверя ел.
Утром Браа первый проснулся, потому что с краю спал, а ночью снег шел. Замерз и проснулся. Стал на зверя смотреть. Увидел, как лысые пришли, медведя прогнали. Браа нас разбудил, показал, что нельзя говорить, нельзя вставать, нельзя огонь зажечь. Про огонь он правильно показал — хорошо, что он ночью погас, а то бы лысые дым почуяли. Ветер сменился: вечером был от моря, а ночью стал на море. И пока такой же. От нас ветер. Плохо.
Я на лысых смотрел, какие они странные. Браа и Пырр тоже. Они раньше лысых не видели. Я видел давно, когда еще к нашим не пришел. Эти лысые другие были. Больше шкур надето, шкура светлее, сами мельче. Браа смотрел на лысых и показывал пальцами, что он бы любого победил, если бы тот его съесть решил. Победил бы. Браа ниже лысых, но шире и все толще, сильнее. Руки толще, ноги, шея. Колени шире сильно. И я такой же. А Пырр еще ниже, и есть лысые, у которых руки толще. Он бы не всякого лысого победил. Но мы с Браа убежать бы от лысых не смогли бы. Ноги у нас сильно короче, а сами мы тяжелее. А Пырр бы убежал, он хорошо бегает. Или не убежал бы, не знаю. Мы еще не видели, как лысые бегают.
Браа обернулся лаской, побежал смотреть лысых поближе. Потом сказал, что копья у них не такие как у нас. Длиннее и древко тоньше. А резки похожи. Пока Браа там был, мы с Пырром смотрели: не могли понять, лысые женщины есть возле зверя или нет. Не поняли: они все в меха закутанные. Мы тоже, но меньше меха носим, на голову только совсем зимой надеваем. А им холодно, потому что лысые. Или пришли оттуда, где зима теплее. Я про это Браа и Пырру сказал, они не верят. Я был, где теплее, они не были. Сказали, поверят, если гадатель скажет.
Браа вернулся, стал тихо говорить про лысых. Тогда один лысый стал смотреть туда, где мы лежим. Мы сразу замолчали, только он нас слышать не мог — далеко до нас. Наверное, старый дым почуял или жир горелый. Мы стали бояться, что лысые к нам пойдут. Они не пошли. Набрали мяса, выломали зверю ребра, медленно туда пошли, откуда пришли. Целый день зверя разделывали, а мы лежали, не ели, не говорили громко, не оборачивались.
Сразу за ними не пошли. Поели, потом пошли. Уже закат был. Я лисой обернулся и вперед побежал. Пырр и Браа медленно шли, пригибались. Очень страшно в темноте ходить.
Лысые жили далеко. Те, кто мясо нес, два раза отдыхали. Ложились и лежали, говорили. Кто мяса не нес, не ложился, вокруг ходил. Никто не оборачивался, чтобы сторожить. Но лысые умеют, я знаю, хотя не видел. Браа и Пырр далеко шли, не видели. Я возвращался, рассказывал. Браа так шел, а Пырр оборачивался волком, нюхал: есть кто злой рядом или нет. Нечасто оборачивался, много оборачивались, пока сюда шли, теперь устать легко.
Лысые пришли к своим, уже когда совсем ночь, Луна высоко. Они там жили, где когда-то наши. Лысых много было, много больших семей. Наши тут в гроте жили, хороший грот, вход камнями завалить легко. А лысые там не стали жить. Натянули на палки и большие кости много шкур. Стало, как холмы. Сами под шкурами там жили. Очень страшно так жить — стену любой зверь порвет и войдет. Поэтому у лысых много, кто ночью не спит. Ходят вокруг, слушают, огонь жгут. А рядом прямо собаки спят. Ветер от них был, не учуяли меня. Прямо рядом с лысыми собаки. К нам так близко не походят. На охоту если идем, они следом бегут, мы им кишки бросаем, когда добычи много. А когда мало, они напасть хотят, но боятся. А у лысых совсем рядом с холмами из шкур собаки: если ребенок выйдет, старый выйдет — схватят и съедят, а лысые не боятся. Я ближе подполз, стал сильно нюхать: может не собаки, может лысые обернувшиеся? Нет, совсем собаки. Ближе не стал ползти. Собаки залают, за мной погонятся, лысые тоже погнаться могут. А там Пырр и Браа. Я стал женщин смотреть. Они вышли из-за холмов, когда лысый, который мяса не нес, закричал. Женщины выходили, а он им мясо давал, которое другие лысые принесли. Женщин у лысых много.
Я обратно побежал, остановил своих, сказал, что собаки, что нельзя дальше. Стал вокруг бегать, искать, где спать. Место нашел, где не найдут. Плохое место: щель в земле, сверху если кто схватит, непонятно, что делать. Стали спать не все сразу. Сперва один не спит, слушает, потом другой. Я, когда не спал, про лысых думал. Женщин у них много, женщины странные. Когда мясо делили, они ссорились, даже били друг друга. Наши так не делают. Очень редко. Это понятно, это потому, что лысые злые. Но они и смеялись много. Громко. Наши редко смеются. Смеяться хорошо, смеются, когда приятно. Лысые смеялись, когда мясо брали. Мясо дают — хорошо. И смеялись, когда одна другую за шею схватила, но упала сама и вторую повалила. Это не хорошо, неприятно такое смотреть.
Утром Пырр обернулся лаской, побежал на лысых смотреть. Когда пришел, сказал, что они все мясо жарят и приносят много дров, складывают большой костер. Не зажигают его, только складывают дрова. Пырр такого большого костра никогда не видел, не понимает зачем. Думает, хотят целиком того зверя приволочь и целиком жарить. Лысых много, но столько им не съесть.
Когда снова ночь настала, мы втроем обернулись лисами и подкрались к лысым. Про собак мы знали, боялись их разбудить. Только собаки не спали. Никто у лысых не спал. Они большой костер зажгли, такой большой, что все далеко видно. Мясо ели, какие-то корни ели, грибы ели. Потом долбленку принесли, оттуда пили и стали плясать и кричать. Красиво кричать. Одни коротко, громко кричат и по пустой долбленке бьют, другие воют, женщины визжат. Много лысых пляшет и кричит сразу. Очень странно смотреть, когда много пляшут. У нас один пляшет — все смотрят. Потом другой пляшет. А лысые не смотрят, все скачут, все руками машут, трясутся. Очень быстро пляшут. Некоторые падают. Еще долбленку принесли, они снова из нее пили, снова кричали.
Браа обернулся человеком, сказал, что надо сейчас женщин украсть, пока они в темноту не видят совсем, и пока собаки вокруг них бегают, мясо подбирают.
Мы хотели сделать, как он сказал, но стали думать, как женщину нести. Все же оберачивались — ни у кого шкуры нет, чтобы ей голову завязать. Пырр хотел побежать за шкурой, но остался. Стал смотреть, как один лысый к голове сайгачьи рога привязал, а лицо косульим тазом закрыл. Женщины его стали трогать руками, а руки в охре и в киновари с жиром. Он весь стал яркий и везде ладони. Рогатый к костру вышел, стал прыгать и кричать громче всех. Все тоже покричали, а потом замолчали. Сели на землю, а он прыгал и махал палкой. Потом к нему один лысый вышел. Рогатый вокруг него прыгал, кричал на него, шипел, извивался. Лысый сперва раскачиваться стал, а потом затрясся. Рогатый его палкой ударил, и лысый обернулся. Обернулся большой змеей, такой не бывает. Толще ноги и шею раздувает, делает плоской. Раскачивается и шипит. Нет таких змей.
Все лысые обрадовались, стали кричать. Рогатый другого лысого привел, долго вокруг ходил, на четвереньках ползал, пыхтел. Этот лысый обернулся медведем. Красным медведем, большим, как лось. На задние ноги встал, стал со змеей плясать. Плясал и ревел, как сразу много медведей ревут.
Потом другие лысые оборачиваться стали. Все звери у них не настоящие. Слишком большие. Очень страшно. Мы испугались и вернулись туда в щель, где ждали. Зажгли наверху маленький огонь, чтобы не так страшно, до рассвета спать не могли, боялись.
Утром Браа боялся, но пошел смотреть лысых. Сказал неправильных зверей нет, есть только лысые, и все спят. Собаки не спят, ходят, берут еду, там много осталось. Браа обратно ушел. Днем пришел, сказал: "Проснулись лысые". Много мужчин болеет. А женщины куда-то идти хотят. А он спать станет, устал очень.