В Нижний стекались доброхоты из городов. Пришли служилые изгнанные из Смоленска, пришли дворяне и дети боярские из Арзамаса. Брали в полки и людей ненавычных ратному делу, благо имелись люди, что могли их обучить.
Нижегородцы рассылали по городам грамоты, сыскивали в тех грамотах общее согласие. Писали:
«Как мы будем с вами в сходе, то учнем над польскими людьми промышлять вместе за один, сколько милосердный Бог помощи подаст. О всяком земском деле учиним крепкий совет, не дадим учинить никакого дурна тем людям, которые под Москвою или в иных городах похотят с Маринкою и ее сыном новую кровь вчинять. Мы, всякие люди Нижнего-Новгорода, утвердились на том, и к Москве и к боярам и ко всей земле писали, чтобы Маринку с сыном до смерти своей в государи на Московское государство не хотеть, а так же и литовского короля.»
Ян-Петр Сапега не дожил до столь откровенного отвержения польских находников. Возвращаясь в Москву после очередного грабительского набега на Замосковные города, он забежал в Борисоглебский монастырь и встретился там со старцем Иринархом. Проведал, что сей старец когда-то высказывал сочувствие Марине. Давно то было. На этот раз, на вопрос Сапеги, примут ли московские люди Марину на троне, ответил:
— Приняли бы, когда бы она не повязалась с тушинским Вором, а ныне ей искать на Руси нечего. И тебе, господин, надо бы уйти к себе в Литву. Не ищи здесь себе смертного конца.
Не отвратило Сапегу предупреждение старца от налетов и тайного намерения овладеть царским престолом. Подойдя к Москве, он еще раз попытался по-торговаться с Мариной, но запрос его остался без ответа. От ревнивых дум, как бы вернуть то славное время, когда он стоял у порога царской власти, расхворался. С трудом пробился сквозь казачий заслон в Кремль, и, вскорости умер, как и предостерегал его монастырский старец. Во главе сапежинцев встал пан Будзило. Не желая сидеть взаперти в Кремле, пробился на Суздальскую землю и занялся разбоем.
В Нижнем-Новгороде еще только собиралось ополчение, а уже во всех городах и на дорогах действовали русские ратные люди, а с ними и те, кто допреж оружия в руках не держал.
Пан Будзило двигался со своим воинством к Суздали, до города не дошел. Встретили его на лесной дороге русские ратники. Прозывали их в то время «шишами», за то, что ходили тихо и нападали бесшумно. Будто бы предупреждали друг друга звуком «ш-ш-ши-ши».
Белым днем на лесной дороге, посыпались они с деревьев на сапежинцев. Падали на всадников сверху. Валили лошадей арканами. Обрушивали заранее подпиленные сосны. В открытом поле сапежинцы сумели бы противостоять на-падающим, в лесу каждый куст ощетинивался косами и пиками. Мало кто ушел из сапежинцев. «Шиши» схватили и пана Будзило.
Сапежинец полковник Каминский собрал отряд в пятьсот сабель. С такой силой дерзнул идти на Суздаль, чтобы отомстить за побитых товарищей. Дорога накатана санями, утоптана копытами. Лицом к лицу «шиши» будто бы и не страшны. Впереди шли дозорные, оглядывая макушки деревьев. Вот-вот кончиться лесной дороге. В бору звуки разносисты. Еще и морозец. Огласился лес трехпалым свистом. От свиста приседали кони. Поляки увидели несущиеся на них с пригорка сани без лошадей с пылающими на них кострами. Горящие сани разметали поляков по лесу. Накатили на лыжах «шиши». Польские кони, обезумев от огня и дыма, вваливались в сугробы, беспомощно брахтались в глубоком снегу.
Мало кто спасся. Полковник Каминский бродил по лесу двое суток и вернулся в Москву с отмороженным лицом. И то сочли за чудо. Между тем надвигался голод. Продовольствие, что собрал Сапега, кончалось. Дороги перекрыли «шиши».
Получил должное от «шишей» и гетман Ходкевич. Он рассылал отряды за продовольствием под Ржев и Погорелое Городище. Мало удавалось собрать в разоренном краю. Набрели случайно на село, вдалеке от прямоезжих дорог. И о чудо! Наткнулись на селян, что занимались квашением капусты. Квасили ее с анисом, хранили в бочках. Пока грузили бочки на возы, доставая их из-подо льда в пруду, голодные жолнеры набросились на неожиданное угощение. И здесь накатили «шиши» на лыжах. Без коня, пеши в сугробах, поляк не воин. Мало кто спасся из тех, кто отведал капусты. По стану гетмана разнесся слух, что московиты нарочно устраивают приманки с продовольствием.
Но еще не настал час поворота в сознании польских находников, что московская земля распахнула свои просторы для их могил.
Из Смоленска Ходкевич вывел обоз с продовольствием для кремлевских затворников. Сопровождали обоз пятьсот другун и триста пеших жолнеров. «Шиши» и на них накатили на лыжах. Поднялись из затаек в снегу и разорвали польскую колонну. Отсекли от конвоя обоз. А когда накатили сани с огнем, конвою пришел конец. Сам Ходкевич едва спасся.
Между тем в Нижний стекались из городов люди послужить спасению Московского государства.
Польские вожди были заняты спором с королем о жаловании, выясняли меж собой кому держать московский Кремль, досадовали на «шишей», обвиняя друг друга в лености и трусости. Известия об ополчении в Нижнем их мало беспокоили. Они полагали , что и это ополчение, как и ополчение Ляпунова само рассеется.
Опять приступили к заточенному в подземелье патриарху Гермогену, чтобы он своим голосом запретил бы сбор ополчения. Никто из бояр, даже Федька Андронов, идти к патриарху не решились. Пошел со своими офицерами Гонсевский. Спустились в подземелье. Подстава под свечей стояла на плоском камне. На каменном полу две доски, лежак для патриарха. В келье не каждому стать в рост. Гермоген стоял на коленях перед камнем со свечей и молился. Лишили его и образов и священных книг.
— В чем заимели нужду? — спросил Гермоген, не оборачиваясь к вошедшим.
Гонсевский строго произнес:
— С панами говорить надобно встать и в лицо глядеть!
— Перед Господом я стою на коленях, перед панами мне не стоять, а панам надобно преклонить бы колени.
— Не мы к тебе нужду имеем! — объявил Гонсевский. — У тебя нужда до нас. Первейшая забота священнослужителя избавить свою паству от напрасного кровопролития. Ныне поднялись мужики против королевской власти даровонной ему Господом Богом. Своей пастырской властью повелел бы ты тем мужикам разойтись, чтобы в крови мы их не потопили.
Гермоген поднял взгляд и перекрестился.
— Благодарю Господа, что вдохновил малых сих на спасение православной веры!
Оборотился к Гонсевскому.
— А тебе, господин, скажу! Да будет надо всеми русскими людьми благословение Господне, и от нашего смирения тож благословение, а на изменников и польских чужеедов да изольется гнев Божий, а от нашего смирения — проклятие на них в сем веке и в веке будущем!
Гонсенвский воскликнул в досаде и в гневе:
— Не пастырь ты, а волк для своей паствы! С волком, как обойтись?
— Ведомо и мне и тебе, господин, как с волками обойтись, когда они влезают в овчарню. Так и с вами на русской земле обойдутся!
Гонсевский дал знак сопровождающим выходить. Страже повелел:
— Ни воды, ни хлеба не давать, свечу не менять, затворов на открывать!
Иван Заруцкий перехватил послание нижегородцев к городам. Дрогнул он душой, когда прочитал, что люди нижегородские утвердились Маринку с ее сыном «до смерти своей в государи на Московское государство не хотеть». Настал час пожалеть, что извел он Ляпунова. Быть может, Ляпунов не очень-то хотел видеть на престоле Марину и ее сына, а все же полагал это отнести на решение всей земли. Здесь же с первого шага накрепко отвергают Марину и ее сына. Заруцкий понимал, что поднимается огромная сила на поляков, она же поднимается на Марину и ее сына.
Перехваченная грамота оказалась не единственной. Заруцкому доносили, что с нее ходят списки меж казаков, что казаки поговаривают не перекинуться ли в нижегородское ополчение, дабы не сложить понапрасно головы за сына полячки.
Заруцкий видел один исход. Пока не разбежались казачьи таборы остановить нижегородское ополчение и уничтожить его вождей. Самому идти? Ныне удалиться от Москвы, так все потерять. Призвал к себе атамана Андрея Просовецкого. Искусен он был в скорых походах. Слава его состязалась со славой лихого налета пана Лисовского.