Он вернулся к своему прогрызанию листа и указал на распятие на стене.
— Вы католичка, миссис Уотерсон?
— Что? А, я поняла. Это значит, что я должна рожать раз в год по ребенку, как племенная кобыла?
— Я этого не говорил. Но могли же быть какие-то дети, которые остались с отцом или уехали к бабушке, когда у вас с мужем произошел разрыв.
— Никаких детей не было. И что вы знаете о нашем «разрыве?» С кем вы разговаривали об этом? С кем-нибудь из тех в больнице, у кого длинный язык? Господи, если бы они все работали столько, сколько я, у них не было бы времени на сплетни.
Она говорила так взволнованно, что у нее даже щеки порозовели. Уилд, который старался определить, чем в большей степени была вызвана горячность Миссис Уотерсон: увлеченностью своей работой или другими причинами, возможно, как-то связанными с его расследованием, посчитал, что перевешивает все-таки первое.
— Вам нравится быть медсестрой? — задал он намеренно глупый вопрос.
— Нравится? Вы хотите спросить, это мое призвание? Или не хожу ли я по палатам, распевая от радости?
— И то и другое, наверное. Я хочу сказать, что вы, должно быть, хорошая медсестра. Сколько вам лет? Двадцать шесть? Двадцать семь? А вы уже самостоятельно ведете палату.
Она засмеялась и прикурила еще одну сигарету.
— Мне двадцать четыре, сержант, и когда я три года назад поступила сюда на работу, говорят, я выглядела, будто мне шестнадцать. А держат меня на месте палатной сестры, потому что медсестры сейчас нанимаются сюда на работу единицами, а уходят из больницы сотнями. Да у меня нет и половины тех знаний и опыта, которые необходимы для этой работы. Иногда, когда я остаюсь ночью в палате одна и все тихо, только больная застонет или воздух испортит, я, борясь со сном, думаю о том, что, если вот сейчас что-нибудь случится и больная окажется на грани жизни и смерти, это мне придется принимать решение, пока не растолкают какого-нибудь несчастного докторишку, который тоже, небось, глаз продрать не может. И вот тогда меня начинает трясти частично от страха, частично от злости, потому что это просто нечестно ждать от меня, что я справлюсь с такой работой.
«Насколько, интересно, это все относится к делу? — размышлял Уилд. — Может, это и связано как-то с ее разрывом с Уотерсоном и, таким образом, косвенно имеет отношение к делу. Либо это уловка, направленная на то, чтобы увести меня от темы». В этом он, однако, сильно сомневался. Уж слишком много было искренней страсти, если даже не отчаянья, в этой вспышке откровения, чтобы посчитать ее уловкой.
Но следовало вернуться к нужной ему теме.
— Итак, — проговорил он, — когда вы заступили сегодня на дежурство, вам сказали, что в больницу привезли вашего мужа.
— Не сразу, — уточнила она. — Только часа через два. Мне сказал об этом мистер Марвуд.
— И какова же была ваша реакция?
— Ну, естественно, я поинтересовалась, — что с ним. И когда Элисон… доктор Марвуд сказал мне, что у него просто был нервный припадок и ему ввели успокоительное, а сегодня утром он уже в полном порядке, я заволновалась, не было ли это связано как-нибудь со мной.
— Это бы вас удивило?
Она задумалась.
— Да, удивило бы. Знаете, Грег бывал иногда таким эмоциональным, заводился с полоборота, у него случались, как у женщины, истерики. Но на это всегда были какие-нибудь причины. Иногда совершенно необоснованные, однако он не срывался просто так, без причины, сидя дома и размышляя о том, что когда-то случилось. И в любом случае я сомневаюсь, что он вообще размышлял о том, что произошло между нами.
— А что между вами произошло, миссис Уотерсон? — спросил Уилд.
— Не вижу, какое это имеет к вам отношение, — парировала она. — Слушайте, вы пришли сюда узнать, не могу ли я помочь вам выйти на след Грега, да? Так вот, не могу. Я ушла от него три недели назад и до сегодняшнего утра его ни разу не видела.
— Миссис Уотерсон, сегодня утром мне не показалось, что вы похожи на женщину, э-э, женщину, расставшуюся со своим мужем.
— Потому что я позволяла ему целовать себя и совать руки мне под блузку?
— Ну да.
Она улыбнулась и затянулась сигаретой, причем и то и другое далось ей с видимым трудом.
— Сержант, я пошла навестить его в перерыве между сменами. Я была страшно усталой. Вы представить себе не можете, какое испытываешь облегчение, когда с тобой говорят не как с медсестрой. А когда он меня обнял, я была счастлива, что он, по крайней мере, не жалуется на свои болячки и не просит подать ему судно. Было очень приятно, когда он стал меня гладить, вроде как массаж. Да, конечно, когда вы вошли в палату, все выглядело, наверное, так, будто я собираюсь лечь с ним в постель. Может, я бы и легла. Но не для того, чтобы заниматься любовью, а просто поспать… спать… спать.
Она откинулась назад и закрыла глаза. Уилду стало очень жаль ее, но не настолько, однако, чтобы возвращаться к Дэлзиелу, не получив ответов на свои вопросы.
— А о чем вы разговаривали с вашим мужем сегодня утром? — спросил Уилд.
Она с трудом открыла глаза и тупо уставилась на него.
— Что он вам сказал о том, почему он оказался в больнице? — не отставал от нее Уилд.
— А откуда вы взяли, что он вообще что-то говорил мне об этом? — попыталась она уйти от ответа.
— А оттуда, душка, что вы до сих пор меня об этом не спросили, что выглядит как настораживающее отсутствие любопытства.
— А вы не дурак, — устало заметила она. — Ну, хорошо. Он мне рассказал, как было дело. Он все это написал. Разве он вам не показал то, что написал? И почему этот жирный мусор, Дэлзиел, сам ко мне не явился?
«Этот жирный мусор». Уилду понравилось выражение. Но в своих письменных показаниях Уотерсон не упоминает Дэлзиела. Важно ли это?
— А вы знаете мистера Дэлзиела? — спросил он.
— Конечно, я его видела. Он не очень-то заботится о том, чтобы задергивать занавески на окнах. К тому же в округе о нем говорят. Думаю, он из тех, кого называют «тот еще тип».
— Наверное, вы правы, — согласился Уилд. — Вы поверили показаниям вашего мужа, миссис Уотерсон?
— Конечно, почему же нет? С ним вечно что-нибудь случается. Дайте ему карандаш, и он вам одной линией нарисует совершенную окружность. Но я видела, как он однажды порезал палец, намазывая масло на хлеб. И он может разбить чашку, размешивая в ней сахар. А если поместить его и оружие в одной комнате, то кто-нибудь обязательно пострадает. Такой уж он человек.
Она зевнула во весь рот. У Уилда явно было мало шансов рассчитывать на продолжительную беседу. Оказывается, существуют и другие способы избежать нежелательных вопросов, вовсе не обязательно скрываться от того, кто их задает.
— Вы знали о его романе с миссис Свайн? — спросил Уилд.
— О романе именно с ней — нет, — ответила она, поднимаясь и направляясь к узкой постели, занимавшей один угол ее комнаты. — Но я все о ней знаю, все, что имеет для него значение.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что она должна быть стройная, с длинными ногами, хорошей фигурой, блондинка. Имена при этом не важны. Я иногда вообще сомневаюсь, что Грег знает, как их всех зовут. Он как маленький мальчик в кондитерском магазине. Тянет ручку к леденцу и, поскольку он такой очаровательный малыш, обычно получает все, на что показывает пальчиком.
Говоря это, она расстегнула юбку, переступила через нее и начала расстегивать блузку. В ее действиях не было ни малейшего намерения соблазнить или спровоцировать Уилда, даже если предположить, что подобное зрелище способно его соблазнить или спровоцировать. Она делала все автоматически. Так приводится в движение автопилотом самолет, терпящий аварию. Однако Уилд заметил, что она отлично подходила под описанный ею стереотип предпочтений ее мужа.
— Вы его из-за других женщин бросили? — спросил Уилд.
— Нет, — ответила она, — не только из-за женщин.
— А что же еще было? — спросил он, с интересом ожидая, успеет ли она ответить на вопрос прежде, чем ее свалит сон. И то и другое произошло одновременно.