Сравнивать звуки одного из них со звуками другого и утверждать, что наше русское «ы» некрасиво, а вот турецкий «гайн», который, по словам самих турков, представляет собой нечто среднее между тем звуком, какой издает теленок, подзывая свою мать, и тем, какой слышится из уст неверного, когда его тошнит после выпитого вина,— прекрасен или наоборот, бессмысленно. Мы часто любим выдавать свое национальное за всеобщее. А ведь с точки зрения папуаса какая-нибудь всесветная красавица, этакая «мисс Европа» или «мисс Америка», может казаться бледной немочью, и, наоборот: папуасская Венера никак не восхитит европейца.
А бывает и другое: нас нередко пленяет именно все чуждое, странное, непривычное — какое-нибудь неслыханное блюдо китайской кухни, какой-нибудь фетиш или маска с берегов озера Чад. Такое же происходит и со словами незнакомых языков: мы порою слышим их, не понимая значения, и воспринимаем как своеобразную музыку, совсем не так, как воспринимают произносящие их люди. {260}
Один очень слабо знавший русский язык латыш уверял меня, что язык наш весьма похож на итальянский. В доказательство он произносил «очень красивый русский слово: «Абкна-вéнна», в котором я с великим трудом мог узнать наше самое обыкновенное «обыкновенно».
Помню, как я был разочарован в детстве, когда узнал, что звучная, аристократически пышная фамилия героя известного романа Понсон дю Террайля «Рокамболь» по-французски означает не что иное, как «чеснок»... Сладкозвучность фамилии после этого сильно потускнела в моих представлениях: какая уж тут красота, если «чеснок»?
Так же и с именами мест. Название колумбийского городка Баррáнкавермеха звучит для нас торжественно и высокопарно, как имя какого-нибудь высокопоставленного гранда из Кастильи и Арагона. Но стоит узнать, что оно по-испански означает нечто вроде «Красный овраг» или даже «Червивый овраг», мы волей-неволей начинаем думать о нем по-другому, не так ли?
Точно так же англичанину или французу может показаться самым красивым из наших имен мест какое-нибудь Пошехонье или Чухлома, а ведь мы к ним так ни с какой стороны не относимся...
Нет, фонетическую красоту, благозвучие лучше оставить в стороне: устраивать мировой чемпионат по этой части и трудно, и даже просто невозможно. Обратимся к красоте смысла имени, но и тут придется сделать оговорку.
Мы не должны иметь в виду сейчас то, что можно было бы назвать глубокомыслием или благородством содержания имен. Топонимы бесспорно «правильные», содержащие высокую идею или очень точные по своему содержанию — ну, скажем, американское Либерти или африканское Либерия — «свобода», наши Дружба или Мирный — это имена особого рода и класса, о них надо судить с особых позиций. Сейчас же меня интересуют другие названия — те, в которых проявляется именно чувство красоты, те, которые основаны на образном представлении о прелести природы, о замечательных особенностях того места, которое человек называет, словом — отмечены отношением к нему, свойственным людям чутким и тонким, поэтам в душе. {261}
Альберт Доза, один из немногих топонимистов, коснувшийся этой стороны всемирной системы географических имен, обронил как-то мысль, что, по его мнению, на великом конкурсе красоты одно из первых мест могло бы занять название скромного озерка (может быть, даже прудика) его родной Франции: Экут с’иль Плё, то есть: «Прислушайся, не идет ли дождь?»
Спорить немыслимо — замечательное имя! Так и видишь тихую, темную, настороженную воду, о которую первые капли дождя ударяются с нежным, усиливаемым эхом, шумом. Еще ни глаз ни кожа не замечают этих капель, а чуткая мембрана прудовой поверхности уже отозвалась на их прикосновение и передала его милый ропот внимательному слуху... Прелестное имя, и оно, бесспорно, заслуживает очень высокой эстетической оценки: его дал маленькому водовместилищу человек с душой художника и друга природы.
Но имя это не одиноко в мире. Очень далеко от того прудика, в американском штате Минесота, есть другое озерко. Оно лежит в США, но названо тоже французом (французы были первыми колонизаторами этих мест). Оно зовется не менее поэтично: Лак-Ки-Парль, «Озеро, которое говорит»...
Прислушайтесь: разве до вас не доносится негромкий, но ясный ропот маленьких волн, бормочущих между корнями лесистых берегов, плеск рыбы в тихих заводях, покрикиванье чаек — тот смутный шелест и ропот, который можно услышать, вероятно, на множестве таких же, укрытых от всего мира, лесных водоемах? Разве не хочется вам хоть раз в жизни послушать, как и что «говорит» это озеро? Разве оно не стало милым для вас по одному своему имени? Ну, что ж? Честь и слава тому, кто такое имя придумал!
И вот из американской Миннесоты я переношу вас на русский северо-восток, на суровую уральскую реку Вишеру. Поднимаясь вверх по Вишере в лодке, вы видите на правом ее берегу отвесный срез темно-серого утеса, громаду, поднявшуюся высоко над водой... И в тот же миг вы широко раскрываете глаза. Стоит раздаться малейшему звуку — удару весла, плеску, голосу — тысячи óтгулов поднимаются над рекой, мечутся, сталкиваются, нарастают, как лавина, убегают за излу-{262}чины берега, возвращаются обратно, перекликаясь и повторяя друг друга, точно в расселинах и деревьях спряталась целая толпа, целая ватага наблюдающих за вами взволнованных людей...
Вообразите, как это сначала испугало, потом поразило, потом привело в восторг того из наших предков, кто впервые пробрался сюда! Его чувства были свежи и искренни. Его смущение, удивление, восхищение отразились в имени места. Люди назвали его Говорливый Камень... Образно и поэтично, ясно и точно до предела.
Говорливый Камень и Разговорчивое Озеро... Вот бы им лежать рядом и вести таинственную беседу на неслыханном языке утесов и вод:
Если спросите — откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома, —
Я скажу вам, я отвечу...
Г. Лонгфелло
«Песнь о Гайавате»
А впрочем, может быть, лучше, что они разделены континентами и океанами. Ведь это значит, что всюду и везде живут люди-поэты и прекрасные имена могут возникать на всех языках Земли.
Те, о которых я рассказал вам только что, кажутся милыми, ласковыми, спокойными. Но бывают и совсем другие.
Водопад Ниагара принадлежит сегодня двум государствам, населенным людьми дела, уделяющими, пожалуй, не так уж много внимания прелестям и чудесам природы. Но надо отдать им честь, для своего «главного чуда» они сохранили имя, приданное ему исконными хозяевами страны задолго до прибытия в нее бледнолицых истребителей.
Слово «Ниагара» по-индейски значит: «Высоты грозного гула». И я, кажется, вижу того отважного {263} краснокожего, который, пробираясь по девственным чащам родных лесов, когда еще и индейцы не знали всех тайн своей страны, вдруг насторожился, встревоженный... Туч на небе не было, в воздухе не пахло гарью далекого пожара, но чем дальше продвигалась кучка бронзово-красных охотников по нехоженому лесу, тем громче, тем непобедимее вырастала впереди волна непонятного рева — тяжкий, ни на минуту не прекращающийся рык. Может быть, это Гитчи-Манито, Великий Дух, попал в гигантский медвежий капкан и крушит все вокруг себя в дикой ярости?
Нет, то не был Гитчи-Манито! Люди прошли сквозь густую поросль и увидели небывалое чудо — воду, ставшую на дыбы, с ревом падающую в бездну.
С тех пор протекли века, а та вода все так же падает в ту же пропасть. Нет, кругом не осталось уже ни девственных лесов, ни древнего безмолвия. Нет там больше и краснокожих хозяев Америки, благородных индейцев. Осталось только имя, данное ими. Точно волшебством, оно рисует нам черты духа его создателей, их душевную чистоту, варварскую чуткость их слуха, обращенного к природе... Ниагара! Высоты грозного гула... Разве не чудесно?
По другую сторону Атлантики природа, как известно, создала второй, ничуть не менее могучий и поразительный каскад. Англичане, завоеватели страны, дали ему плоское и пошлое английское имя: водопад Виктории. Смешно! Что общего у гиганта, миллионы лет рвущегося в стодвадцатиметровую бездну, с маленькой тридцатишестилетней англичанкой, сидевшей спокойно и благоразумно на английском троне в том 1855 году, когда Давид Ливингстон впервые подошел к великой расселине Замбези?