Чаепитие подошло к концу. Мадам Каталонас поднялась со своего места.
«Вы непременно должны посмотреть работы моего мужа. Это моя гордость. Одну секундочку…»
Она оставила гостей, чтобы подготовить все к демонстрации, и Доркас ухватилась за неожиданную возможность разгадать тайну мучавшей ее картины.
«Тебе никогда раньше не доводилось встречать этого человека?» — спросила она у Фернанды.
«Н-ну, я не могу сказать наверняка. Хотя, постой, его лицо мне смутно кого-то напоминает».
Обе женщины, не сговариваясь, посмотрели на портрет. Вдруг у Ферн вырвался радостный возглас.
«Ну конечно, как я сразу не поняла! Это же наш старый знакомец Пан. Как это нам не пришло в голову сразу, ума не приложу! Он же постоянно встречается нам на греческих амфорах и вазах. Это же он преследует зазевавшихся, мечтательных дев. Теперь я понимаю, почему мадам так трепетно к ней относится. Тс-с, вот и она».
Да, между мужчиной е портрета и Паном было несомненное сходство, подумала Доркас. Художник намеренно подчеркнул общность черт. Но такой ответ не удовлетворил Доркас. Она явно ждала услышать нечто совсем другое. Вряд ли это могло стать причиной гнетущей тревоги, которая таилась где-то в глубине ее подсознания. Инстинкт подсказывал, что здесь кроется нечто более реальное, имеющее отношение к ее собственной жизни.
«Прошу дорогих гостей следовать за мной», — раздался голос Ксении. Они прошли в просторную залу. Доркас отметила про себя отсутствие ковров, которые могли бы скрыть ослепительный блестящий глянец пола, от которого было больно глазам. На резной столешнице стоял массивный бронзовый бюст. Его размеры превосходили натуральную величину. Это была голова старика с широко расставленными глазами, над которыми нависали насупленные кустистые брови, хмурые губы прятались в обвисших усах, жизнь, видимо, сурово обошлась с этим человеком, лицо избороздили глубокие морщины, оно было отмечено печатью страданий. Мадам Ксения остановилась возле бюста.
«Это одно из первых произведений Константина Каталонаса. Он привез его сюда из Афин, когда мы поженились. Я-то родом с Родоса, а он нет. Здесь изображен его отец. Хороший был человек. Он три года назад умер. Со временем мы передадим эту бронзу Родосскому музею».
Они оставили старика предаваться невеселым раздумьям и подошли к запертой двери. Ксения театральным жестом распахнула ее и прошла вперед. Гости оказались в мастерской, о которой любой художник мог только мечтать.
Света было предостаточно, правда, Ксения объяснила, что он имеет значение в основном для художников, а не для скульпторов. Пол, судя по его красновато-коричневатому отблеску, натирали совсем недавно. Повсюду стояли деревянные, скорее всего дубовые, тумбы, достаточно прочные, чтобы выдержать тяжелые глыбы камня и мрамора. Законченные произведения занимали две или три тумбы, на двух лежали работы, требующие завершения, остальные были пусты. Во всю стену тянулись шкафы, тоже заваленные готовыми изваяниями. На рабочем столе с откидной крышкой царил идеальный порядок. Папка для набросков, карандаши, кронциркули лежали так, словно были приготовлены для работы. В углу стоял каркас миниатюрной человеческой фигуры, дожидавшийся, чтобы его одели в глину. Кстати, на столе был разложен различный инструмент — рашпиль, долото, резцы, стамески. Ни пылинки, ни соринки, хирургическая безжизненная пустота.
Мадам Ксения горестно развела руками: «Здесь он мог бы работать и создавать свои шедевры, ни о чем не беспокоясь. Ему стоило лишь пожелать чего-нибудь, как я предоставляла ему это».
Доркас на секунду вспомнила мечтательный взгляд на портрете и невольно посочувствовала Константину Каталонасу, обреченному на существование среди этого совершенства и порядка, ставшего для него ловушкой. А ведь от него требовали, чтобы он создавал бессмертные творения во славу Родоса и… собственной жены.
Они переходили от одной работы к другой. Мадам давала краткие пояснения. Прелестная мраморная танцовщица, голова лошади из розоватой терракоты и многое другое. Проходя мимо одного из постаментов, Ксения дотронулась до какого-то предмета, завернутого в дерюгу, и тумба сама покатилась по полу на колесиках.
«Для этой работы позировала я. Но я совершенно не подхожу на роль модели, и он так и не доделал скульптуру. Его никогда не удовлетворял результат. Он трижды разбивал глину и выбрасывал ее. Я должна убедить его попробовать еще раз. Я специально держу
глину сырой, чтобы он, возвратившись, мог сразу приступить к работе».
Доркас задержалась возле тумбы, собираясь заглянуть под коричневую ткань, наброшенную на какой-то предмет. Ксения тотчас заметила этот интерес и поторопилась увести любопытную гостью подальше.
«Эта работа не получилась. Я ее не люблю», — твердой рукой она обняла Доркас за плечи и подвела к большому столу из красного дерева. Как само собой разумеющееся, этот жест не допускал ни малейшего сопротивления.
За столом было как бы сосредоточие творческой работы Константина. Здесь, пояснила его жена, он иногда писал стихи. Оказывается, он обладал еще и этим талантом. Некоторые стихотворения печатались в журналах, а иногда, если не клеилась работа с глиной, он переводил свою поэзию на английский язык.
«Мой муж мечтал опубликовать сборник стихов в Англии или Штатах».
«Мечтал?» — удивленно переспросила Фернанда, сделав ударение на прошедшем времени. С лица Ксении вмиг слетело добродушие, оно вновь обрело трагическое выражение. «Это неправда, когда я говорю, что мой муж временно отсутствует. Он не отсутствует. Он умер. Он умер, потому что он меня оставил. Точка. Я не знаю, где он. Я ничего, вы понимаете, ничего не знаю! Но он не мог просто так исчезнуть, не сказав мне ни слова. Он был очень предан мне, он любил меня. Если бы он был жив, он нашел бы возможность дать о себе знать. — Она махнула рукой в сторону глиняной головы, которую Константин лепил с нее. Глина была сырая, дожидаясь возвращения мастера. — Это вселяет в меня надежду. Но нельзя бесконечно жить надеждой. Константин мертв. Это я знаю наверняка».
«Фернанда стояла как громом пораженная: «Господи, простите ради Бога мою бестактность…»
Мадам Ксения не дала ей договорить, перебив неожиданным вопросом: «Скажите, правда ли, что вы были близки с человеком по имени Джино Никкарис?»
Доркас, не очень внимательно следившая за ходом беседы, при упоминании ненавистного имени сразу очнулась от своих собственных раздумий и насторожилась.
«Да, — Фернанда явно была не готова к такому повороту беседы. — Джино был для меня почти как сын. А вы знали его?»
«Пойдемте отсюда, мы не можем разговаривать в этом месте», — предложила мадам Ксения.
Она проводила Доркас и Фернанду в гостиную. Со стола уже убрали, хозяйка заняла свое место, с которого был хорошо виден портрет.
Со стены смотрело лицо бессмертного Пана, лицо, не относящееся конкретно ни к какому периоду времени, лицо, не имеющее возраста, лицо, возникшее из глубины веков, лицо, которое пребудет вовеки.
Мадам Ксения доверительно склонилась к Фернанде: «Я очень хочу помочь вам в вашей работе, насколько это в моих силах. Но меня интересует один важный для меня вопрос. Перед тем как уехать, Константин сказал, что он навестит своего знакомого в Америке. Джино Никкариса. Еще он сказал, что будет отсутствовать месяц или два. Мне все это не слишком понравилось, но мой муж не всегда прислушивался к моим советам, что, в конечном счете, всегда приводило к разного рода неприятностям. Но, все же он уже бывал в Америке, поэтому я не очень беспокоилась. В результате время шло, от него ни слуху, ни духу, мне, кроме имени Джино Никкариса, ничего не известно. Я надеялась, что вы что-нибудь знаете. Доехал ли Константин вообще до Джино?»
Неприятное подозрение зашевелилось в душе Доркас. Если действительно существует связь между Константином и Джино, то она вовсе не хочет вспоминать, как, когда и при каких — непременно неприятных — обстоятельствах она могла видеть мистера Каталонаса.