Улицы казались заколдованными. Все было вымершим, пустынным, на рынках не слышно было привычного многоголосья и суеты, магазины и лавочки стояли запертыми, будто их в спешке бросили. Даже воздух стал неподвижным. Доркас подивилась на эту картину и вернулась обратно в гостиницу. Кроме Джонни, она никого не застала. Он сидел за столом и писал письмо. Завидев ее, он привстал и знаком поманил подойти.
«Идите сюда и присаживайтесь. Я вижу, вы только что выходили в этот дневной кошмар».
Доркас в нерешительности последовала его приглашению. Никогда не знаешь, чего ожидать от Джонни в следующий момент. Если он собирается критиковать или, еще хуже, жалеть ее, то она прекрасно обойдется и без его общества.
«Что значит «дневной кошмар»?»
«Греки без всяких суеверий и предрассудков относятся к лунному свету, к после полуночным часам. А солнечное время облюбовали для своих проказ Пан — здесь он известен как Каос в Родосе — и нереиды этих мест. Сейчас считается самым безопасным сидеть дома, а лучше всего спать. Знаете ли вы, что, если при свете дня вам случится повстречаться с нереидой, вы рискуете навсегда лишиться дара речи? Это знают в каждой деревушке и остерегаются высовываться. Смельчаков тут не жалуют, считая их просто ненормальными».
Эти слова задели Доркас за живое.
«Фернанда, возможно, и считает меня взбалмошной и ненормальной, однако мне не попалось сегодня ни одной нереиды. Кстати, у вас обо мне, видимо, тоже сложилось такое же мнение прошлой ночью».
«Но ведь с вами уже все в порядке», — Джонни не стал оспаривать ее слов.
Доркас покачала головой: «Да нет, просто с каждым днем я становлюсь немного сильнее. Я успешно осваиваю искусство притворства и лицемерия, умение вовремя смолчать, проглотить обиду. Мне пока не всегда это удается. Джонни, на балконе кто-то был, клянусь вам. Там была тень».
«Облака тоже отбрасывают тень. Вы могли обмануться. Выбросьте это из головы».
Вновь ей не удалось заставить Джонни пойти на контакт. Но сегодня Доркас это не очень расстроило. Силы постепенно возвращались к ней, а с ними — столь необходимая сейчас уверенность в себе. Нельзя жить в постоянном страхе. Нужно постараться обмануть своим видом таинственных преследователей, перехитрить их. Пусть решат, что она и понятия не имеет ни о каком письме. Может быть, тогда ее оставят в покое.
«Я отвлекаю вас…» — Доркас поднялась, чтобы уйти. Джонни резким движением отодвинул в сторону лист бумаги.
«Это может и подождать. Я пишу мальчику, который у меня когда-то учился».
Доркас заметила, что Джонни нахмурен.
«У мальчика неприятности?»
«Возможно. В этом возрасте легко оступиться…»
«А вы выступаете в роли советчика или доверенного лица?»
«Не совсем, — его губы неожиданно растянулись в удивительно обаятельной улыбке: — «Я устроил ему небольшую выволочку. Если он по-настоящему доверяет мне, то, возможно, и прислушается к моим словам».
Доркас внезапно одолело любопытство. Не к неизвестному мальчишке, а к Джонни Ориону.
«Где вы росли?»
«В Чикаго. Скучный, унылый район Вест-Сайда. Только в ту пору я не подозревал, что там скучно и уныло. Отец был полицейским. Хороший человек. У него сохранились немодные в наше время понятия об ответственности, чести, долге. Он верил в молодое поколение». Джонни улыбнулся, вспоминая.
«Расскажите мне о вашем отце», — попросила Доркас.
«Да, в общем-то, рассказывать особенно нечего. Каждый день он уходил на работу, а в свободное время возился с малышами. Обычно он брал меня с собой, якобы в помощь. Но я тогда не знал, что это не я ему помогал, а он мне. Он придумывал для нас занятия, которые были нам интересны. Он оставлял меня наедине с теми, кто не раскрывался перед ним. Он был прямолинеен и добр. Хорошее для него было хорошим, плохое — плохим, эти понятия никогда не смешивались. Но, в то же время, он знал, что не бывает только плохих или только хороших людей. В людях всего понемножку, главное, найти это хорошее и развить его. Я не знал, что существует нищета, хотя мы жили весьма скромно. Отец постоянно следил, чтобы я был занят делом. В двух шагах от дома располагалась публичная библиотека, благодаря которой я начал познавать мир. Тогда-то я впервые заинтересовался Грецией. С той поры я только и делал, что выискивал новые и новые источники. Я перечитал немыслимое количество книг об этой стране. Я твердо решил для себя, что вырасту и непременно поеду в Грецию. И вот я здесь. Боюсь, что все не так романтично, как вы ожидали».
«А те ребятишки, которые «не раскрывались», вам удавалось что-нибудь с ними сделать?»
«Когда как. Отец был не силен в психологии. Он считал, что яблоко от яблони недалеко падает. Но справедливости ради, надо сказать, он верил, что нет безнадежных людей, и поэтому надо бороться за каждого столько, на сколько хватает сил. Ему были чужды сюсюканье, заискивание, фамильярность. Он нередко устраивал мне взбучки, но всегда за дело. Главное, что мы, малышня, знали, что он нас любит и, что еще важнее, уважает. Благодаря отцу, я вырос с не пораненной душой».
«Вы тоже прямолинейны и порой грубоваты. Но в хорошем смысле этого слова. Я это чувствую. Вы, должно быть, похожи на отца».
«Наверное. Хотел бы я, чтобы ваши слова оказались правдой». Натянутость, появившаяся было в последние дни в их общении, чудесным образом исчезла. Конечно, о полной гармонии и понимании говорить не приходилось, но им было легко друг с другом.
«Орион — это греческое имя, не так ли?»
Джонни засмеялся: «Изначально я получил его от ирландских предков. Позже оно претерпело значительные изменения, когда они жили в Южной Маерике, в других местах. Меня оно вполне устраивает».
«Орион… Так звали охотника, пораженного ревнивой Артемидой. Я не могу представить вас в роли охотника. О'Райан больше подходит к цвету ваших волос».
«Если понадобится, я могу и поохотиться», — посерьезнев, ответил Джонни. Благодаря непринужденности, возникшей между ними, Доркас решилась задать вопрос, который не давал ей покоя.
«Какое у вас сложилось мнение о Ванде Петрус?»
Джонни задумался, как бы взвешивая каждое слово.
«Фернанда поведала мне свою историю. Мне кажется, что это безнадежно изломанный и исковерканный судьбой человек. Может быть, сломленный. Существует два типа людей. Одни борются до последнего и выживают, несмотря ни на что. А другие покоряются и сдаются, их душа, или как там это принято называть, умирает раньше, чем наступает физическая смерть. Боюсь, что эта женщина принадлежит к последним».
«Не уверена. Когда она смотрит на Бет, она оживает прямо на глазах. Меня это почему-то немного пугает».
«Вы слишком сильно и много переживаете».
Доркас поморщилась от этих слов. Непринужденность как рукой сняло.
Джонни посмотрел на часы и сложил письмо.
«Скоро все выяснится. Я решил кое-что разведать без ведома Фернанды».
«Вез ведома?..»
Ирландская дерзость заиграла в невинных до того глазах Джонни Ориона: «Нам же нужно каким-то образом вывезти из страны этот несчастный каменный шарик для катапульты. Фернанда мечтает, чтобы получился рассказ, а не скандал. А в этих краях существует закон, запрещающий вывоз археологических объектов. Вот и надо сообразить, как его обойти».
«Она сама вам рассказала?» — только и смогла вымолвить изумленная Доркас.
Джонни отрицательно мотнул головой.
«Нет. Она думает, я слепой, и уверена, что ее тайна благополучно хранится нераскрытой в этой тряпочной сумке. Сегодня утром я кинул свой свитер на заднее сиденье. Ну и когда потянулся за ним потом, увидел сумку. А поскольку я от природы любознателен, я туда заглянул. К счастью, греки в большинстве своем обладают изрядным чувством юмора. До тех пор, пока это не переходит некоторых границ, когда их начинают гладить против шерсти. Я сочинил довольно забавную историю. Пожелайте мне удачи».
Доркас хохотала всю дорогу, пока они шли к выходу. Он легко сбежал по ступенькам, что-то бодро насвистывая, Доркас имела все основания поверить в то, что сочиненная им версия о приобретении означенного предмета и в самом деле окажется интересной. Как хорошо было бы заручиться поддержкой такого союзника, как Джонни Орион. Не демонстрирующего свою жалость, не берущего под сомнение каждое слово, не раздражающегося по каждому поводу и без оного.