— Знаете, мне ведь Владимир Васильевич частенько о вас рассказывал. О том, как шалили в детстве, как родителей обманывали.

Помимо воли Виктор усмехнулся. Что было, то было. Обманывали. Если даже родители покупались на их розыгрыши, то обманывать учителей сам Бог велел. Чем они с Вовкой и пользовались самым бессовестным образом. Зато насколько проще было учиться. Виктору легко давались точные науки, он и делал все контрольные по алгебре да геометрии. С физикой тоже проблем не было — и у доски отвечал за обоих, и экзамены сдавал за брата. А всю литературно-историческую болтологию тащил на себе Вовка. У того в этом плане язык был подвешен отлично, и память на даты и определения настроена. В общем, учиться им было намного легче, чем сверстникам. Над уроками почти не корпели, к экзаменам почти не готовились. Единственная закавыка, с которой у обоих братьев никак не складывались отношения, это химия. Вот там приходилось самым банальным образом зубрить формулы, ровным счетом ничего в них не понимая. Но братья и там нашли выход — учили через раз: к одному уроку готовился Виктор, ко второму — Вовка. Чтоб не так накладно для мозгов было. Эх, отличное было времечко! Вдвоем они были силой…

Сколько лет прошло, а обида все еще душила. Виктор не удержался от гримасы. Хозяйка тут же отреагировала:

— Что? Чаек остыл? Сейчас свеженького принесу!

И молнией покинула комнату. Да только не до чая было Виктору…

Когда-то давно не было у Виктора человека ближе брата. Собственно, они оба чувствовали себя единым целым, каким-то непостижимым образом раздвоившимся. С пеленок вместе. Никто другой им не был нужен — только они сами. Даже родители были немножко посторонними, без конца вторгающимися во внутренний мир братьев. Но от мамы с отцом в то далекое время самым непосредственным образом зависели их жизни. Остальных же мальчишки не подпускали к себе: казались сторонним людям замкнутыми, нелюдимыми. В детский сад они не ходили — какой садик на окраине города, почти в деревне? Может, потому и в школу такими дикарями пришли — на других детей зверенышами глядели.

Однако время не стояло на месте. Мальчишки росли, привыкали к окружению. Постепенно появились друзья. И незаметно, по капле в год, между братьями наметился раскол. Трещинка была пока еще невидимая, близнецы даже не ощутили ее появления. Это потом, много лет спустя, мама помогла разобраться во всем. А тогда обоим казалось, что ничего не происходит, все идет, как всегда.

Витьке стало мало общества брата. С друзьями было куда веселее, чем с этим занудой. Нельзя сказать, чтобы Вовка совсем оторвался от компании. Он участвовал почти во всех их мальчишечьих шалостях, а уж о спектаклях с переменой личности и говорить не стоит — это были его любимые игры, только дай кого-нибудь обмануть. Настоящий восторг испытывал, когда в очередной раз удавалось провести родную мать, принявшую одного сына за другого. Но любое баловство, не связанное с розыгрышами, навевало на него скуку. Пока все мальчишки резались в войнушку или гоняли мяч на пустыре за школой, Вовка при любом удобном и неудобном случае доставал книгу, чем до невозможности бесил Витьку.

Росли братья, увеличивалась трещина между ними. Володя все глубже погружался в мир иллюзий, Витя с каждым днем становился все большим реалистом. Лет в пятнадцать уже каждый жил, можно сказать, своей собственной жизнью: Витька вовсю крутил романы со сверстницами, Вова искал острых ощущений в книгах. Изредка еще устраивали розыгрыши, выдавая себя за брата, Вовка даже иной раз ходил на свидания вместо Виктора — было, было… Особенно если тому уже понравилась другая девочка, а от этой никак не мог отделаться. Вот и приходилось Володе брать заявление об отставке на себя. Не потому, что ему это слишком нравилось. Просто иной раз Виктор бывал слишком настойчив.

В начале выпускного класса встал вопрос о будущем. В родном городе институтов не было, только пара техникумов да несколько училищ. По всему выходило, что братьям прямой путь в строительный — профессия востребованная, по словам матери, прорабы без куска хлеба не сидят. Может, туда бы они и поступили, и не разошлись бы их дорожки окончательно, если бы перед самыми экзаменами отец не погиб в банальной аварии. Вроде и водитель был опытный, но дорога непредсказуема…

Не стало отца, некому было давить на сыновей — мать всю жизнь отличалась мягким характером. Тут Вовка и взбрыкнул:

— Не пойду в строительный, не мое это.

— Так иди в энергетический, — не почувствовав подвоха, ответила мать. — Кто ж мешает?

Сын усмехнулся:

— Я, и в энергетический? Шутишь? Я в физике никогда в жизни не разбирался, не знаю, откуда ток берется. Какой энергетический?

У матери в груди образовался нехороший холодок, но так не хотелось верить в худшее…

— Так а куда ж, сынок? В ПТУ? Как же, отец ведь так хотел видеть вас образованными людьми!

— А я и буду образованным. Я, мам, в Москву поеду. Хочу работать в кино.

Та сплеснула руками:

— Бог с тобой, Володенька! Какой из тебя артист? Артисты шебутными должны быть, как Витька хотя бы, а ты…

— Так я ж не на артиста. Артисты — народ подневольный, а я свободы хочу. Чтоб никто не указывал, что мне делать. Хочу сам указывать, что артистам делать, — Вова загадочно улыбнулся.

К разговору подключился брат. Хмыкнул недоверчиво:

— Режиссером, что ли?

— Нет. Режиссеры тоже не первые. Они сами ничего не снимут, кроме собственной автобиографии. Я сценаристом буду. Истории сочинять, которые потом режиссеры будут ставить. Хоть на сцене, хоть в кино. Хочу выдумывать людей и ситуации, хочу видеть, как они пляшут под мою дудку. Я буду сценаристом, мама!

— Совсем сдурел! — растерянно воскликнула та и присела на табуретку у стены, положив натруженные ладони на коленки, словно послушная ученица. — Какая Москва, сынок? Кому ты там нужен? Да там таких, как ты… Слышала я про эти театральные — народищу в них прорва, туда даже настоящие артисты не с первого разу поступали. Куда тебе-то, Вовка? Чего удумал?

Сын присел перед нею на корточки, положил руки на ее ладони с чуть вспухшими узелками вен. Ответил серьезно:

— Не поступлю во ВГИК — попытаюсь в Литературный. Это тоже в Москве. Мам, я писателем быть хочу, сценаристом. Хочу, чтоб мои истории вся страна смотрела, весь мир. Чтоб героев моих знаменитые артисты играли. Не мешай мне, мам, а? Пожалуйста. Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя до конца жизни упрекал в неудавшейся судьбе? Тогда не мешай. Если я провалюсь, если из меня ничего не получится — буду виноват только я. Это будет мой провал. Если же ты меня не отпустишь — вина будет твоя, потому что ты даже не позволишь мне попробовать свои силы.

Мать сидела, онемев. И отпускать в неведомую даль было страшно, но и в словах сына сквозила такая логика, а самое главное — угроза, что язык не поворачивался запретить, не пустить.

Тут и Витька снова в разговор встрял:

— Если он поедет — я тоже поеду. Он будет в Москве учиться, а я тут прозябать? На фиг мне ваш Задрюпинск сдался! Я тоже во ВГИК поеду.

— А ты-то куда? — только и ответила потрясенная мать. — Ты ж за всю жизнь ровно две книжки прочитал: "Незнайку" да "Тимур и его команда".

— Зато я шебутной. Значит, как раз в артисты прямая дорога — сама ж сказала. Все, решено. Едем в Москву — братья должны быть вместе. Нас нельзя разлучать.

— А как же я? Что ж вы, меня одну бросите?

На это у мальчишек ответа не нашлось.

Как ни жаль было мать, но после выпускного вечера братья уехали в столицу. В общежитии мест для абитуриентов не хватило — год выдался особо урожайным. А потому пришлось снимать коммуналку. Денег на отдельное жилье не хватало, а потому скинулись восемь человек, и спали вповалку в одной комнатенке. Документы каждый подавал на свой факультет: Владимир, как и мечтал, на сценарный, Виктор, как вдруг вздумалось, на актерский.

Кто знает, может, именно вот это "вдруг" и помешало? Может, знай Витя заранее, куда поступать придется, так хоть немного подготовился бы? Подыскал что-то для себя более подходящее. В памяти даже из школьной программы ничего не сохранилось: литература-история-география-ботаника были в ведении Вовки, а потому если и знал Виктор какой стишок, то разве что совсем уж детский: "Говорят, под Новый год что ни пожелается, все всегда произойдет, все всегда сбывается". А кроме него сплошная нецензурщина — вот она почему-то очень легко запоминалась, да читать ее на вступительных экзаменах во ВГИК было как-то совсем уж не с руки.