Внизу, в пиршественном зале Хрисогона, обставленном трофеями союзнической войны, гражданской войны и проскрипций, Метробий стоял с высоко поднятой головой и стиснутыми пальцами. Он сделал глубокий вдох. Песня близилась к завершению; уже были изложены уничтожающие сатирические подробности взлетов ее героя. Даже униженный поэт, разгрузивший свой желудок от мучившей его снеди и прокравшийся обратно на свое ложе, наконец присоединился к пронзительному смеху остальных.
Тирон обернулся ко мне, качая головой.
— Я совершенно не понимаю этих людей, — шепнул он. — Что это за вечеринка?
Я задавал себе тот же вопрос.
— Думаю, слухи могут оказаться правдивыми. По-моему, наш почтенный диктатор и спаситель республики подумывает о предстоящем уходе на покой. Его уходу наверняка будут сопутствовать торжественные праздники и церемонии, хвалебные гимны, речи о прошлых победах, официальное обнародование его «Записок». Все будет очень чопорным и формальным, по-римски благопристойным. Но здесь, среди своих, Сулла предпочитает выпивать и потешаться над всем этим. Какой странный человек! Но подожди, песня еще не кончена.
Метробий хлопал глазами, с девичьей застенчивостью складывал руки, изображая скромную деву. Он открыл свой накрашенный рот, чтобы пропеть:
Смех был оглушительным. Сам Сулла подался вперед, хлопнув ладонью по столу и едва не упав с ложа. Хрисогон улыбался и выглядел весьма самодовольно, не оставляя сомнения в авторстве этих строк. Гортензий игриво метнул стебель спаржи в направлении Метробия; снаряд пролетел над головой актера и поразил поэта прямо в лоб. Руф отодвинулся от Сорекса, который улыбался и пытался что-то шепнуть ему на ухо. Лицо его было невесело.
Песня была прервана грохотом опрокидываемого стола. Руф вскочил на ноги; лицо его раскраснелось. Гортензий успокоительным жестом коснулся его ноги, но Руф судорожно отскочил в сторону.
— Может быть, для тебя, Гортензий, Валерия всего лишь двоюродная сестра, но она моя плоть и кровь, — закричал он, — и я не собираюсь выслушивать эту мерзость. И она твоя жена! — сказал он, внезапно остановившись перед почетным ложем и сердито взглянув на Суллу. — Как ты терпишь эти оскорбления?
Комната стихла. Сулла долго не отвечал и оставался неподвижен: он сидел, облокотившись на руку и вытянув ноги. Он смотрел в пустоту и только шевелил челюстью, словно его мучила зубная боль. Наконец он опустил ноги на пол и сел прямо, уставившись на Руфа взглядом, который был одновременно сардоническим, печальным и радостным.
— Ты очень гордый молодой человек, — произнес он. — Очень гордый и очень красивый, как и твоя сестра. — Он потянулся за кубком и отхлебнул вина. — Но в отличие от Валерии ты, по всей видимости, лишен чувства юмора. И если Гортензий — твой двоюродный брат, то это, быть может, объясняет, почему ты наделен только половиной его здравомыслия и его хороших манер. — Он сделал еще один глоток и вздохнул. — Когда я был в твоем возрасте, мне тоже многое в мире не нравилось. Вместо того чтобы жаловаться, я задался целью его изменить и сделал это. Если песня тебя раздражает, не гневайся. Напиши лучшую.
Руф смотрел на него, опустив руки по швам, сжав кулаки. Я представлял себе, какие оскорбления роятся сейчас в его голове, и мысленно молился богам, чтобы он держал рот на замке. Он открыл было рот и собирался заговорить, затем обвел комнату гневным взглядом и гордо зашагал прочь.
Сулла откинулся на подушки; хотя последнее слово осталось за ним, он выглядел разочарованным. Повисло неловкое молчание, которое прервал своей остротой несостоявшийся поэт:
— Вот юноша, который загубил свою карьеру.
Это замечание звучало предельно глупо: оно исходило от ничтожества и метило в молодого Мессалу, приходившегося свояком диктатору. Молчание сделалось еще более неловким и нарушалось только редкими вздохами да сдавленным кашлем Гортензия.
Казалось, что хозяина это не смутило. Хрисогон улыбнулся своей золотой усмешкой и тепло поглядел на Метробия:
— Думаю, это еще не все: лучший стих наверняка припасен напоследок.
— В самом деле! — Со сверкающими глазами Сулла поднялся на ноги, немного пошатываясь от выпитого. — Какой подарок вы поднесли мне сегодня вечером! Даже молодой недотрога Руф, который так глупо петушился… Но какая огненная копна волос, какой пылкий темперамент! Он ничуть не похож на сестру. Какая ночь! Благодаря вам я вспомнил все, хотел я того или нет; вспомнил и хорошее, и плохое. Но не было ничего лучше старых добрых дней, когда я был молод и не имел ничего, кроме надежды, веры в богов и любви моих друзей. Даже тогда я был чувствительным дураком!
С этими словами он обхватил ладонями лицо Метробия и взасос поцеловал его в губы; при этом зрелище все самопроизвольно зааплодировали. Когда Сулла прервал поцелуй, я увидел слезы на его щеках. Он улыбнулся и нетвердой походкой отступил назад; потом упал на ложе и жестом велел музыканту продолжать игру.
Пение возобновилось, но ни Тирону, ни мне так и не привелось услышать ее окончание. Вместо этого мы как один повернули головы, отвлеченные звуком, который не спутаешь ни с чем другим: резким скрежетом стального клинка, извлекаемого из ножен.
Хрисогон послал своих людей проверить, что там творится наверху, или же мы слишком долго торчали на одном месте. Громадная фигура вынырнула из темного прохода, и, прихрамывая, вступила в озеро лунного света, проникавшего с балкона. Непослушные волосы гиганта были подобны свечению голубого пламени, а его взгляд оледенил мою кровь. В левой руке он держал нож с лезвием в мужской локоть длиной: быть может, именно этим ножом он наносил удары по Сексту Росцию.
Мгновение спустя к Магну присоединился его подручный — белокурый гигант Маллий Главкия. Шрам, оставленный на его лице когтями Баст, в бледном свете казался выпуклым и безобразным. Он держал свой кинжал под тем же углом, что и его хозяин: лезвие смотрело вверх и вперед, словно он собрался вспарывать брюхо животного.
— Что вы тут делаете? — спросил Магн, вращая пальцами нож, лезвие которого сверкало в лунном свете. Голос его был выше, чем я ожидал. Его деревенская латынь была приправлена скрипучим носовым акцентом уличных головорезов.
Я посмотрел в их глаза; ни тот, ни другой не имели ни малейшего представления о том, кто я такой. Главкия был послан ко мне домой, чтобы запугать или убить меня, действуя, вне всяких сомнений, по приказу Магна, но они ни разу не видели меня в лицо, если не считать того вечера, когда на дороге к дому Капитона им навстречу выехал незнакомый всадник. Я осторожно достал руку из-под туники, намереваясь нащупать свой нож, но вместо этого снял с пальца железное кольцо. Я воздел руки к небу.
— Прошу вас, простите нас, — сказал я, удивляясь тому, как мало усилий требуется для того, чтобы твой голос зазвучал по-рабски кротко и смиренно перед лицом двух гигантов со стальными клинками в руках. — Мы рабы молодого Марка Валерия Мессалы Руфа. Нас послали наверх, чтобы привести его, пока не началось представление. Мы заблудились — так глупо получилось!
— И поэтому вы шпионите за хозяином дома и его гостями? — прошипел Магн. Он и Главкия разделились и приближались с двух сторон: так войско заходит в атаку с флангов.