Получив от матери, блаженной Елены, бесценное сокровище — частицу святого Креста, Константин решил украсить пещеру гроба Господня и подле нее построить такой храм, который был бы «великолепнее всех храмов, где-либо существующих»… «Пещеру как главу всего, по словам Евсевия, христолюбивая щедрота царя одела отличными колоннами и многочисленными украшениями. Из пещеры был выход на обширную площадь под открытым небом. Эта площадь выстлана блестящим камнем и с трех сторон ее охватывали непрерывные портики». А с какою поразительною внимательностью христианин-царь относился к построению храма на восточной стороне пещеры, об этом всего лучше дают понятие следующие строки из письма Константина к иерусалимскому святителю Макарию: «что касается до возведения и изящной отделки стен храма, то знай, что заботу об этом я возложил на правителей Палестины. Я озаботился, чтобы их попечением немедленно доставляемы были тебе и художники, и мастера, и всё необходимое для постройки. Что же касается до колонн и мраморов, то какие признаешь ты драгоценнейшими и полезнейшими, — рассмотри обстоятельно, и ни мало немедля пиши мне, чтобы из твоего письма я видел, сколько каких требуется материалов и отовсюду доставил их. Сверх того хочу знать, какой нравится тебе свод храма — мозаический или отделанный иначе. Если мозаический, то прочее в нем можно будет украсить золотом. Твое преподобие пусть в самом скором времени известит упомянутых правителей, сколько потребуется мастеров и художников и сколько издержек. Постарайся также немедленно донести мне не только о мраморах и колоннах, но и о мозаике, какую признаешь лучшею».
Константин между прочим сам придумал, что храм хорошо будет украсить двенадцатью — по числу Апостолов — колоннами, на верху которых находились бы вылитые из серебра вазы. Неудивительно поэтому, что храм этот представлял собою чудо красоты и видом своим приводил в восторг современников. Евсевий историк между прочим так описывает этот памятник благочестивой ревности первого христианского императора: «Базилика (храм) — здание чрезвычайное, высоты неизмеримой, широты и длины необыкновенной. Внутренняя сторона его одета разноцветными мраморами, а наружный вид стен, блистающий полированными и один с другим сплоченными камнями, представляется делом чрезвычайно красивым и нисколько не уступает мрамору. Куполообразный потолок украшен дивною резьбою, которая, распространяясь подобно великому морю над всею базиликою взаимно связанными дугами и везде блистая золотом, озаряет весь храм будто лучами света. Главный предмет всего — полукруг, расположенный на самом краю базилики (на восточной стороне), по числу двенадцати Апостолов увенчан двенадцатью колоннами, вершины которых украшены большими вылитыми из серебра вазами — прекрасным приношением Богу от самого царя».
Но благочестивый царь не ограничивался в своем отношении к христианству только попечительностью о внешнем его возвеличении; его озабочивала и внутренняя жизнь Христовой Церкви. Церковь, по мысли Константина, должна служить важнейшею опорою жизни государственной; религиозное единство должно быть могучим залогом преуспеяния империи. Церковь, блистая величием и внешним благолепием, своим внутренним миром должна привлекать к себе языческое население, постепенно обращая всё государство в один внутренно-сплоченный организм, оживотворяемый Единым Духом Христовым. Такое единство и благостояние Церкви «давали заботливому царю мирные дни и спокойные ночи», в том он видел счастье и свое и всех подвластных ему народов мира.
Не всегда однако и не легко давались великому императору эти «мирные дни и спокойные ночи». В его время Церковь Христова, увенчанная уже победным венцом мученичества и получившая право гражданского существования даже с преимуществами пред язычеством, возмущаема была внутренними нестроениями, зародившимися и созревшими еще в тяжкую годину гонений. Едва воцарился Константин в Риме, как с удивлением и скорбью узнал он, что целая область его империи обуревается междоусобием чад Единого Отца. — Среди христиан в Африке возгорелась борьба из-за поставления епископом карфагенским Цецилиана — «предателя» [28]; его противники избрали себе епископом Маиорина, а вскоре — по смерти Маиорина — возвели на его место главного зачинщика своего противления Доната [29]. Приверженцы последнего — «донатисты», сблизившись с «новацианами» [30], утверждали, что только они составляют Церковь Христову и в исступленном фанатизме не стеснялись возводить клеветы на своих противников, даже насильно отнимать у них храмы; дело доходило нередко до кровопролития между враждующими сторонами. Для примирения их и рассмотрения их взаимных жалоб Константин сначала посылал в Карфаген своего «любимого и уважаемого» епископа Осию [31], поручая ему в то же время раздать денежную помощь тамошним бедствующим христианам [32]; потом по именному приказанию императора по делу донатистов собраны были два собора — малый в Риме и «из многих епископов разных мест» в Арелате [33]. Суд, произнесенный на непокойных раскольников этими соборами, подтвержден был наконец в Милане в 316 году под личным председательством Константина, и дело по-видимому уладилось.
Но чем более благочестивый царь знакомился с наличным положением христианства, тем менее оно оправдывало его идеальное представление о святом единстве чад Христовой Церкви. Дело донатистов, обеспокоившее Константина на первых шагах его царствования, имело значение не столько по существу, сколько по страстности борцов. В 323 году после победы над Ликинием, сделавшись единовластителем всей империи, Константин шел на Восток, проникнутый искренним желанием перестроить всё государство заново, на лучших, более твёрдых, началах. В своих планах он первое место отводил христианской Церкви, которая, по его мысли, должна была духовно объединить политически сплоченную мировую империю. Но там, на Востоке, его постигло разочарование более жестокое, чем на Западе. Он прибыл сюда в такое время, когда споры, возбужденные ересью Ария [34], ничем не сдерживаемые, достигли крайнего своего развития. Евсевий так изображает это время: «не только предстоятели церквей вступали друг с другом в прения, но и народ разделился; ход событий дошел до такого неприличия, что божественное учение подвергалось оскорбительным насмешкам даже в языческих театрах». Время это было благоприятно для деятельности хулителей божества Господа Иисуса Христа. Ликиний — шурин Константина, отживавший тогда последние годы своего царствования, подписавший некогда с Константином миланский указ о веротерпимости, подозрительно относился к христианам вообще, как людям, в отношении к нему неблагонадежным, ненавидел и даже жестоко гнал их. Во взаимных же их раздорах, вызванных арианскою ересью, он мог усматривать явление желательное, полезное для себя. Споры эти, ослабляя силы Церкви, могли порождать у него надежду на поддержку ему в его замыслах против могущественного шурина. И такие расчёты Ликиния были не напрасны. О епископе Евсевии никомидийском сам Константин, например, отзывался так: «он даже подсылал ко мне соглядатаев и подавал тирану (Ликинию) чуть не вооруженную помощь» [35].
Прибыв в Никомидию, Константин глубоко поражен был раздорами, возбужденными арианством. Впрочем, он не сразу понял важность этих событий. И сам он и прибывшие с ним с Запада таинники божественного учения получали здесь одностороннее освещение дела Ария от никомидийцев, которые в догматических вопросах видели не предмет благочестивой веры, имеющий жизненное значение, а область научного исследования, и даже пустого словопрения. Тем не менее Константин не оставил без внимания арианского дела; на первых порах он отправил обширное примирительное послание в Александрию с убедительною просьбою к епископу Александру и Арию прекратить взаимный раздор. По мнению царя, не прав был и епископ по своей неосторожности и резким вопрошениям, виноват и Арий, что расторг общение, не покоряясь епископу; он рекомендует обоим взять пример с философов, которые, хотя и спорят между собою, но уживаются мирно. При том же оба они стоят на общей почве: оба признают божественное Провидение, а потому им легко примириться [36]…