— Обожаю! — сказал Антон, послушно следуя за маленькой старушкой.
— Омлет или глазунью?
— Глазунью.
— Ах, какая досада! А я сделала омлет!
— Глубоко обожаю омлет, — сказал Антон.
Тут он увидел Настю. Настя стояла в сторонке и с радушным любопытством смотрела на него.
— Извиняюсь, — сказал Антон, — кажется, я не поздоровался… Такая петрушка! Извините, не заметил, здравствуйте.
— Ничего, — сказала Настя. — Ничего, я маленькая, трудно сразу заметить.
— Ничего подобного, совсем наоборот даже… — забормотал Антон. — Это просто с моей стороны даже непростительно…
— Омлет стынет! — закричала мама Фрума.
До ночи обо всем договорились. Баграш устраивал Антона в свою бригаду, сперва чернорабочим. Одновременно Антон поступал на учебу в заводской комбинат. Поселили его в одной комнате с Карасиком.
— Ну, мама, — сказал Баграш, — готовьте большой силос! Будем принимать.
И, когда на столе появилась миска с «большим силосом», то есть с винегретом, и руки всех сошлись на половнике, Антон возложил поверх всех рук свою мощную длань.
— Теперь повторяй за нами, — сказал Баграш.
Старательно окая, Антон повторял:
— Сим черпаю и вкушаю, сим клянусь, равный среди равных, на водах и на зеленом поле битвы славить надежной доблестью коммунара и верной советской службой свой очаг, и дом, и веселое товарищество наше. И если нарушу я словом, делом или тайной мыслью закон дружбы и труда, то не будет мне места за этим столом изобилия, и да минует меня круговая чаша!
— Ура! — рявкнули гидраэровцы и, рассаживаясь, запели свою песенку, давно уже сочиненную сообща для подобных случаев:
Баграш, величественно орудуя половником, накладывал на тарелки винегрет. Ребята пели, раскачиваясь на стульях:
Антон смотрел на поющих, то широко улыбаясь, то вдруг очень серьезно, не зная, как полагается держаться в таких случаях. Он был и сконфужен и польщен, Баграш дирижировал половником.
В двенадцать часов все разошлись.
Фома Русёлкин и Бухвостов жили в одной комнате. Как всегда, перед сном они искали тему для спора. Сегодня эта тема легко нашлась.
— Ну и малый этот Антон… — начал Фома.
— По виду ничего еще нельзя сказать, — тотчас возразил Бухвостов.
— Нет, это сразу видно.
— Поглядим, тогда будет видно.
— В тебе чутья нет, Коля.
— Во мне чутья нет?.. Поздравляю!
Спор был на мази.
Баграш уже собирался спать и сидел без кителя. Он читал принесенную ему из библиотеки Карасиком книгу. Вдруг к нему постучалась Настя.
Баграш накинул китель. Настя вошла и села.
— Ну, что скажешь, Настюшка?
— Ничего, так просто, поболтать зашла.
Баграш внимательно посмотрел на нее. Он видел, что Насте хочется о чем-то потолковать с ним.
— Ну, а конкретно? — спросил он.
— Да так, вот насчет новой машины. Мне кажется, мы слишком высоко редан закатили.
— Слушай, Настюшка, не виляй! — сказал Баграш. — Редан тут ни при чем. Ты что, о Кандидове хочешь мне сказать?
Настя вдруг покраснела.
— Ну, ну, — сказал Баграш, подбадривая.
— Ты знаешь, Баграш, — заговорила Настя, — о нем я тоже хотела сказать. Странное какое-то впечатление. Видно, что очень наш, но какой-то необыкновенный, я, по крайней мере, таких еще не видала. Я сама не знаю…
Баграш лукаво посмотрел на Настю.
— Ну вот, я так и знала, — раздосадовалась Настя, — обязательно у вас у всех такие мысли!
— Да что тут плохого? — забасил Баграш. — Парень действительно выдающийся, по-моему. Присмотрись. Вольница немножко, так? Ну, да мы его приберем к рукам, а так, что ж, очень славный малый. Карась мне его биографию рассказывал, прямо героика. И нос на месте, не то, что у других, — добавил он, усмехнувшись, и потрогал свой расплющенный нос. — Иди-ка спать, Настюшка, пора.
Карасику комната его показалась в этот вечер необыкновенно тесной. Она была готова треснуть по углам. Пристанской голос Антона, его плечи, размах его рук, высота его роста едва вмещались в ней. Полураздетый, Антон стоял у зеркала. Он поглаживал выпуклую свою грудь, мял бицепсы:
— Здоровый я, Карасик! Ох, здоров, как бугай! Чего это у меня там на спине? Не чирий?
— Да нет там у тебя ничего, натерто немножко. Ложись. Хватит любоваться.
Карасик уже лежал. Репродуктор на столе выволакивал из шорохов и тресков далекую мечтательную мелодию. Антон лег.
— Где у тебя свет тушить?
— Там, у дверей.
Антон босыми ногами зашлепал к дверям, повернул выключатель, плюхнулся в постель. Постель затрещала. Оба закурили, хотя по уставу коммуны запрещалось курить перед сном в комнате. В темноте попыхивали папироски да слабенько светилась контрольная лампочка приемника. И друзья говорили вполголоса, как говорят ночью друзья.
— Ну как, Женюрка, жизнь двигается?
— Хорошо, Тоша… А вот теперь и ты еще… Совсем здорово.
— Я вижу, ты у них авторитет тут.
— Да уж ты смотри, Антон, не подводи. У нас ведь с разбором принимают.
— Будь спокоен, со мной на мели не будешь… А народ у вас ничего, ладный. А играют как? Терпимо?.. Ничего, со мной не проиграют… — Антон сел на кровати. — Женька, а помнишь, как с Тоськой тогда? Вот дураки были!
— Еще бы! Раю помнишь? Как мы ей письмо из братской могилы писали…
И все теперь показалось им таким смешным, что они начали хохотать. И, чем больше они вспоминали, тем пуще их разбирал смех. Они катались по кроватям и, чтобы не будить соседей, утыкались головой в подушки. Они успокоились наконец, нахохотавшись до изнеможения.
— Уф…
— Ф-фу-у…
Некоторое время оба лежали тихо.
— А ты видел, как Настя на меня смотрела? — спросил вдруг Антон.
— Разве она смотрела?
— Факт смотрела. Классная девушка!
— Покойной ночи, — сказал Карасик.
— У вас всех только подход к ней неправильный…
— Покойной ночи, — повторил Карасик.
— Тут надо очень тонко подходить, — продолжал Антон. — Например…
— Я говорю: покойной ночи.
— Ну, черт с тобой, спи!
Вновь наступила тишина. По потолку ходили отсветы проносящихся фар.
— Эх, я и рад, Женька, что мы с тобой опять оба — два вместе!
— Да это здорово, действительно!
Они слушали далекие, затухающие удары башенных часов.
— Гуд найт, — сказал репродуктор. — Гуд найт эвери боди, гуд найт[23].
— Это в Лондоне, Биг-Бен[24] бьет полночь, — сказал Карасик.
Антон молчал. Луна продралась сквозь тучи. На окне холодным голубым блеском зажегся глобус. Антон засыпал. Опять прошла перед ним ослепительная витрина путешествий. Пальмы, чайки, корабли. Ветром Атлантики, Европы дуло из жерла репродуктора. Бронзовые облака поднимались над башней Эйфеля. По ней взапуски бежали огненные электрические буквы: Кандидов… Kandidoff…
Карасик услыхал хрип к подсвистывание. Они заглушали тихую музыку. Карасик выключил приемник. Но порхающий хрип и легкий свист продолжались. Это уже всхрапывал Антон.
Карасик сел на кровати и, нагнувшись, старался рассмотреть в белесом лунном сумраке лицо Кандидова. Вдруг Антон зашевелился, замотал головой на подушке. Карасик услышал его бормотание.