Имеется и еще один «общебиографический факт» у карамазовского черта и Афрания – тема смерти. Афраний присутствует при казни Иешуа, свидетельствуя его смерть. Ночной гость Ивана Карамазова признается в том, что был свидетелем крестной смерти Христа. Возможно, Булгаков переселил черта из романа Достоевского в свое произведение, разделив его приметы между двумя персонажами. Объединяет Коровьева и Афрания и склонность к шутке, хотя юмор у них различной природы.[68] «Надо полагать, что гость прокуратора был наклонен к юмору» (с. 718). Шутовская натура Коровьева сквозит уже в первой авторской характеристике: «Физиономия, прошу заметить, глумливая» (с. 424). Что касается внешности «отставного регента», то она соответствует его характеру: у него «глазки маленькие, иронические, полупьяные» (с. 462).
Афраний «маленькие глаза свои... держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припухшими, веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное лукавство» (с. 718). Как видим, в описании глаз обоих персонажей есть несомненное сходство.
Свиту Воланда со свитой Пилата объединяет умение добывать любые печати. Афраний срывает храмовую печать с пакета, в котором лежат деньги, выданные Иуде Синедрионом, а затем возвращенные убийцами Каифе. Показав деньги Пилату, он опять запечатывает пакет, поскольку все печати хранятся у Афрания, как уверяет он и читателя, и самого прокуратора.
Аналогично поступает в Москве Бегемот: он лихо ставит «откуда-то добытую печать» на удостоверение Николая Ивановича – борова, в котором сообщается, что последний был на балу у сатаны. Шутовская печать скрепляет справку словом «уплочено» (с. 707). Мошеннические действия обеих свит – Пилата и Воланда – свидетельствуют об их неподсудности человеческим законам, всевластности, недоступной в реальности даже такому лицу, как «начальник тайной стражи».
4. ВОЛАНД
По воспоминаниям С. Ермолинского, автор «Мастера и Маргариты», читая свой роман друзьям, настаивал на том, что «у Воланда нет прототипов».[69] Вероятно, он имел в виду не литературные, а реальные прототипы: ведь и у тех, кому довелось слышать роман в авторском чтении, и у многих читателей и исследователей возникала аналогия: Воланд – Сталин. Что касается вторжения нечистой силы в земную сферу, в повседневность, то этот мотив традиционен и распространен во все времена, за исключением разве что 1930-х годов в советской литературе.
Невежественный Иван и эрудит Берлиоз не заметили в облике Воланда ничего сверхъестественного, что и понятно: он выглядел современником литераторов, хотя и «иностранцем», его приход на Патриаршие пруды никакими чудесами не сопровождался. Иной была реакция у мастера, молниеносно узнавшего сатану: «Разные глаза, разные брови!» (с. 551). Дальнейшая ссылка мастера на оперного Мефистофеля вряд ли что уточнит, поскольку Воланд на него не похож, за исключением разве что бровей. Обращают на себя внимание разные глаза Воланда.
Вспоминая о его «национальности», постараемся отыскать аналог в германской мифологии. В нем прослеживаются черты и других персонажей, в частности Люцифера (хромота), присутствуют элементы египетского мира мертвых (скарабей на груди), возможны и другие аналогии. Булгаков с полным основанием мог наделить Воланда чертами грозных языческих божеств, поскольку христианство видело в них нечистую силу. Уже в IV веке турский епископ св. Мартин указал на демоничность античных богов. Для Блаженного Августина римские боги безусловно являлись бесами, конкретное существование которых не подвергалось сомнению. Сходные представления бытовали во всех странах, принявших христианство: языческий пантеон объявлялся демоническим. Не избежала этой участи и германская мифология.
Верховный бог германо-скандинавской Вальхаллы Один (герм. Водан), повелитель царства мертвых воинов, был одноглаз. Свой левый глаз он отдал владельцу подземного источника Мимиру в обмен на всеведение. Деталь, способная пролить свет на странную особенность облика Воланда. История с глазом Одина известна не только узкому кругу специалистов по древним религиям и мифологиям, но и широкому кругу почитателей творчества Рихарда Вагнера. Переложение Вагнером исландских мифов послужило драматургической канвой для «Кольца Нибелунга». В 1923 году петроградское издательство «Полярная звезда» выпустило книгу В. Коломийцова «Кольцо Нибелунга», в которой пересказывается вагнеровская музыкальная драма. В частности, Вотан (Один), разговаривая с богиней Фрикк, напоминает ей, что, сватая ее, пожертвовал своим левым глазом.[70] Булгаков прекрасно знал Вагнера: «Можно сказать, что музыку, хорошую, я обожаю. Способствует творчеству. Очень люблю Вагнера».[71] Вагнеровское либретто публиковалось на русском языке («Кольцо Нибелунга»),[72] впрочем, как и многочисленные источники по немецкой мифологии.
Вернемся к Одину. Глаз его, отданный Мимиру, не был потерян безвозвратно, а остался с Одином в мистической связи. Мимир хранил его на дне подземного источника, через него происходил круговорот мудрости и магической силы от Мимира к Одину и обратно.
«Пустота и чернота» левого глаза Воланда – особенная, «вроде как узкое игольное ухо, как выход в бездонный колодец всякой тьмы и теней» (с. 669). «Бездонный колодец» ассоциируется с подземным источником Мимира. Пустая чернота – свидетельство того, что глаз существует странным образом. Булгаков сравнивает его с «выходом». Спрятанное Мимиром око Одина не только осуществляет круговорот меда мудрости из глубин подземелья, но и позволяет повелителю Вальхаллы видеть все сокрытые тайны.
Как и Воланд, Один часто меняет обличья, отсюда одно из его имен – Гримнир («скрывающийся под маской»). Выступая в Варьете, Воланд надевает на себя черную полумаску. Эта деталь опять-таки помогает раскрыть символику его «инкогнито» в Ершалаиме: на реальной сцене сатана появляется с глазами, скрытыми от публики, но частично его лицо все же можно угадать.
Что касается зеленого глаза сатаны, то зеленый цвет в различных мифологиях – символ подводного царства, часто отождествляемого с подземным миром, преисподней. (Ср. «зеленые русалочьи» глаза в русских быличках.) Зеленый глаз Воланда искрится золотыми блестками, ведь сатана – владелец подземных богатств.
Это богатство, перейдя в руки человека, становится либо призрачным (случай в Варьете), либо роковым и приносит беды и несчастья. Отметим, что древнегерманский Один владеет волшебным богатством, которое не иссякает благодаря золотому кольцу Драупнир, которое носит Один. (Ср. единственный перстень на пальце Пилата и многочисленные – на руке Воланда.) Одину принадлежит также волшебный меч, по другому варианту – золотое копье. Он почитался как бог военной магии, покровитель героев и – одновременно – сеятель вражды между ними. Во II мезербургском заклинании Один выступает носителем магической силы.
В булгаковском романе могущество Одина «поделено» между двумя персонажами: военная мощь отдана Пилату (обладателю золотого копья), магическая – Воланду, точнее, все дело в акцентировке, сделанной Булгаковым. Богатством, как мы уже отмечали, владеют и Пилат, и Воланд; прокуратор упоминает о своих деньгах в разговоре с Левием (с. 745). Черты Одина, перенесенные на Пилата, менее ярки, нежели в характеристике Воланда. Пожалуй, самая существенная из них – золотое копье. Во сне прокуратора оно возникает как реалия: Иешуа встает на дороге «всадника с золотым копьем» (с. 735). Как аналог копья выступает и трость Воланда. На Патриарших прудах Воланд сидит в той же позе, что и на каменной площадке дома Пашкова. В первом случае он «руки положил на набалдашник, а подбородок на руки» (с. 427), во втором – «положив острый подбородок на кулак, скорчившись на табурете» (с. 775), с ним «длинная и широкая шпага» (с. 774). Ивану после смерти Берлиоза «в лунном, всегда обманчивом свете... показалось, что тот (Воланд. – Т. П.) стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу» (с. 465). В представлении Ивана трость и шпага оказываются неразрывно связанными. В контексте наших размышлений – это тот же символ магической мощи, что и копье Одина.
68
Вероятно, с этими свойствами связано и имя «начальника тайной стражи». Луций Афраний (род. 154 г. до н. э.) – знаменитый римский комедиограф, один из создателей жанра «среднего между трагедией и комедией», по свидетельству Сенеки. Упоминается в «Апологии» Апулея. И. Бэлза связывает имя булгаковского Афрания с другим источником, а именно с «Записками о гражданской войне» Юлия Цезаря, где называется Луций Афраний, один из легатов Помпея.
Постоянные переодевания булгаковского Афрания указывают на несомненную артистичность его натуры. Среди персонажей «апокрифа» он один шесть раз переодевается, тогда как остальные уделяют своему костюму гораздо меньше внимания. Пилат однажды раздевается для сна, Иешуа раздевают перед казнью и облачают в новую одежду перед погребением, Иуда предстает в праздничном одеянии, Левий вообще не меняет «наряда». Меняет свои костюмы Афраний молниеносно. На балконе у Пилата, скинув мокрую одежду, он облачается в «багряный плащ»; в Нижний Город отправляется в темном поношенном хитоне (с. 727); в Гефсимани опять оказывается в капюшоне, в котором дважды приходил к Пилату. После убийства Иуды Афраний «снял свой плащ, вывернул его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без оперения, надел его» (с. 733). Так он въехал в Ершалаим. Перед прокуратором он предстал в своем любимом плаще с капюшоном. Стремление быть неузнанным для начальника тайной стражи профессионально и символично.
69
Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988. С. 462.
70
Коломийцов В. Кольцо Нибелунга. Пг., 1922. С. 47.
71
Неизданный Булгаков. С. 39.
72
Музыкальная драма Вагнера упоминается в «Роковых яйцах» Булгакова: «В верхней квартире загремели страшные трубы и полетели вопли Валькирии». (Булгаков М. Дьяволиада. С. 73.)