Дом… дом родной… Ну, чуток еще! Господи, если ты всё-таки есть… помоги? Единственный раз, а? Трясущимися губами снова повторил формулу концентрации сил… А потом понял, что память тут ни при чем. Просто никаких сил уже не было. Закончились.
Расхохотался. Вдруг очень смешно показалось — сил оказалось на один прыжок, и силы эти были растрачены так бездарно. Смех перешел в клекот и хрипы — холодно было. И все равно смешно. Идиот!
Огляделся. Белизна, белизна и белизна… В вечернем сером свете снег еле заметно поблескивает, небо темно-серое… Руки в царапинах и ссадинах начинают неметь. Далеко впереди угадывается едва заметная черная полоска. Город? Наверно, город… Или деревня… Знать бы еще, где находишься… Знать бы…
Потом паника вдруг прошла. Уступила место некоему трезвому осознанию: "Скорее всего — не дойду. Замерзну. Но всё равно можно попробовать. Если очень повезет, кроха сил на разведение огня наскребется. Ветки нужно найти. Погреться и добрести до города." Оказалось, что этой немудреной цели — найти ветки и развести огонь — на первое время достаточно, чтобы полностью занять сознание и больше не бояться. Глубже запахнулся в куртку, напялил осеннюю легкую кепку, поднял воротник, брюки заправил в носки, руки спрятал в карманы. И пошел в сторону темной полоски.
***
В следующий раз проснулась от хриплого телефонного звонка. Телефон в прихожей. И до него нужно было идти. Идти показалось непосильным трудом. Звонок мысленно послала к чертовой бабушке и вознамерилась спать дальше. Телефонные вопли не прекращались. Какого лешего?!
— Ох, твою же!…
Пока стремглав летела к телефону, вспомнилось и про лешего, и про вчерашнее, и про нынешний день недели. От и до. И еще про то, что мусор не вынесен — от запашка тошнило. И даже заранее догадалась, чей голос услышит в трубке.
— Алло? — там, в прихожей, над телефонной полкой висело зеркало. Мимоходом глянула на себя, подумала, что выглядит весьма паршиво.
— Алина! Алина Сергеевна, ты?! — пролаяли в трубку, по всей видимости, сглотнув пару ругательств. Анатолий Петрович, прямой начальник. Суров, но справедлив. Если наорет, то только за дело и не прилюдно. Быстро вспыхивает, но и остывает тоже быстро. Доктор исторических наук. Один из лучших специалистов в области сибирских культур верхнего палеолита. Терпеть не может нарушения дисциплины. Господи…
— Я, Анатолий Петрович… — договорить про то, что к сожалению, не сумеет прийти сегодня на работу, поскольку прихворнула и сейчас собирается к врачу, не дали.
— Алина! Это что за безобразие?! Ты где шляешься?! Тут из универа студентов привезли, им нужно показать экспозицию и прочитать лекцию по железному веку в Сибири! И вот они стоят у меня под дверью и их тридцать человек! И что мне с ними делать? У них есть два часа, после чего их увезут обратно! У них на дорогу три часа ушло! Где ты шляешься?! Проспала?! — вспомнила, что Анатолий Петрович по гороскопу, кажется, дракон… Вот уж воистину.
Вчерашнее приключение вдруг стало казаться не таким уж и значительным. Ну, подумаешь, пантера… Плечо поцарапала… Может, и показалось вообще! С кем не бывает? Тьфу! Может, и не нужно ни к какому врачу? Бросила в зеркало внимательный, испытующий взгляд. Если замазать круги под глазами тональником, да румян немного… В прихожей было темно, но прекрасно различила и нездоровый желтоватый оттенок кожи, и синеватые собственные губы… Тогда еще помаду… А потом разглядела такое, отчего закружилась голова и затошнило сильней. И поняла, что на работу точно не пойдет. И к врачу тоже. И вообще никуда не пойдет… Сошла с ума. Точно сошла с ума. Не своим, чужим и придушенным голосом пошептала:
— Анатолий Петрович… Я очень сильно… заболела. Я не могу прийти. Я… я…
И бросила в трубку. С губами всё было в порядке. В носом тоже. Даже бледность — ничего. Тональник… толстый слой… Тонну румян… Ничего, сойдет…
Только с нормального, привычного лица на Алину смотрели желтые кошачьи глаза с вертикальными остренькими зрачками.
Она пошла в ванную комнату, там больше зеркало и ярче свет. Закусила губу и снова заглянула… Ничего не изменилось. Желтые глаза. Вертикальные зрачки. Телефон опять разрывался, только Алине не было больше до этого никакого дела. Сползла на холодный кафельный пол, сжалась в комок. Сидела, тихонько всхлипывая и подвывая. Потом поднялась и снова посмотрела в зеркало. То же самое. Глаза оставались желтыми, как старые фонари. Захотела позвонить Кольке. Испугалась. Что же это такое?! Это не гепатит. Там тоже глаза желтеют, но зрачки остаются нормальными. Что за бред?! Вчера поцарапала пантера. У пантеры тоже глаза были желтые глаза. Был такой фильм с Алеком Болдуином, "Люди-кошки". Там девушка была…
Что-то еще важное упустила. Поняла — плечо не болело больше. Осторожно отодрала пластырь и долго тупо разглядывала розовую полосочку шрама. Так мог бы выглядеть порез месячной давности… К врачу идти теперь уже в любом случае несколько поздновато.
Дрожь прошла.
На работу нельзя. Несмотря на тридцать человек студентов, которые жаждают в течение ближайших двух часов услышать про железный век. Телефон звенеть перестал. И, кстати, голова больше не болела. Тошнота опозналась как сводящий желудок голод. С кухни пахло мясом. Продолжало трясти, но есть хотелось сильней.
Из духовки достала вчерашнюю недоготовленную курицу. С нее еще стекал красный жирный сок. Доготовить? Нет, есть определенно хотелось сильней. Сильней и сильней…
***
Зубы давно уже перестали выбивать дроби. Пальцев ног не чувствовал. Корка подшившей ссадины на плече сорвалась и под рубашкой кровило. Кружилась голова. Был пролесок… один… Но там не было веток. Только высокие сосны, голые почти до самых верхушек. А снег лежит такой толстый, что выковыривать из-под него хвою и шишки бессмысленно. До второго пролеска еще минут десять идти. Последний час Андрей разговаривал с коллегой "по цеху" Эсташем. Мысленно, конечно, и с воображаемым Эсташем, который никогда, в общем, особо хорошо по-русски не говорил. И особо близким другом тоже не был. Почему выбрал его собеседником, и сам не знал… Почему не приятеля Антона? Не подругу Таню? Почему не отца?
— Что, Эсташ, случалось тебе в такое дерьмо вляпаться?
Возможно, случалось… Эсташ ничего не отвечал, только таинственно хмыкал, собирая у черных сицилийских глаз морщинки намека. Невысокий, легкокостный, с манерами какого-нибудь пиратствующего дворянина из романов Сабатини, явно потрепанный жизнью — он мог вляпаться и в худшее. И вышел живым.
— А я вот, представь, и не знаю, что теперь делать… Я пару раз в пионерском лагере бывал и однажды в выезде на два дня. Всё. Я вообще не умею костер разводить. Но это чушь, конечно… Чушь… Я не знаю, что мне делать дальше… Кто меня заказал? Не ты ли? Что мы с тобой могли не поделить? Нет, вряд ли. Ты слишком далеко. Тебе легче. У тебя небольшой коттедж в Иль-де-Франс и гарантированный доход. А я вот сижу… в своем… Урюпинске, блин, и вряд ли когда уже теперь уеду отсюда. Думал, ненадолго приехал, только отдохнуть от суеты и последних событий… Ну, ты помнишь… И застрял. У нас, знаешь… жизнь засасывает… как болото…
Тот молчал. Никак не прокомментировал. Холодная пустота вокруг тоже молчала.
— Ты мне скажи, я хоть правильно иду? Впрочем, откуда тебе знать…
Пальцев ног уже, кажется, не было. Бледное декабрьское солнце зашло за далекую темную полоску предполагаемого города. Осталось только светло-желтое, как сливочное масло, сияние на полнеба. Но и оно быстро таяло. Странно, но, кажется, потеплело…
Когда в следующий раз свалился в снег, прикосновения холодной твердой корочки ко лбу показалось даже приятным… Утолил жажду тем же снегом. Что-то подсказывало, что тут уж не до боязни дизентерии и прочей пакости — тут бы до города дотянуть.
Позже он уже и про Эсташа забыл, и про то, что ищет ветки на костер. В темноте показалось, что за спиной разговаривают люди. Как-будто обсуждают какой-то ремонт… Обернулся — никого не было.