Назначенная повышенная пенсия и полуторный (“натурализованный”) академический паек облегчили жизнь семьи Опекушина. Ольга иногда подрабатывала гаданием на картах, старшие сестры учили детей и всех желающих грамоте — все-таки гимназическое образование! Но за пять лет беспросветной нужды они так пообносились, что все равно денег не хватало, чтобы мало-мальски прилично одеться.
Появление в Рыбнице молодого шустрого агента потребкооперации Скребкова-Украинского внесло некоторое разнообразие в серые будни семьи Опекушиных. Александр Михайлович оживлялся, когда в их доме появлялся Скребков. Ему нравилось, что молодой агент потребкооперации интересовался искусством, в частности его творчеством, записывал эпизоды из жизни старого скульптора. Иногда выпрашивал у Опекушина какой-нибудь эскиз, открытку с изображением памятника его работы, а то и статуэтку. Сестер он обычно одаривал конфетами, выполнял их заказы, доставал “дефицит”. Они благоволили к нему.
На погосте
Недолго прожил Александр Михайлович в относительном достатке. Он умер 4 марта 1923 года на 85-м году жизни. Похороны на кладбище при церкви Всемилостивого Спаса были скромные, в некрашеном тесовом гробу, с участием лишь родных и односельчан. Священник на панихиде сказал добрые слова о заслугах усопшего во славу русского искусства. В единственной газете “Крестьянин-кооператор” был напечатан некролог за подписью Скребкова-Украинского.
Скребков продолжал наведываться к осиротевшим престарелым сестрам, они собирались при первой возможности вернуться в Петроград. Все, что осталось после смерти А. М. Опекушина, вплоть до личных писем, было приобретено А. И. Скребковым. Он и после возвращения сестер в Петроград неоднократно наезжал к ним на улицу Красных зорь, пополняя свою коллекцию.
Мы должны быть чрезвычайно признательны Александру Ивановичу Скребкову-Украинскому за то, что он не дал пропасть многим работам знаменитого скульптора, документам и большому количеству писем самого Опекушина и его близких. Он первый и единственный записал со слов скульптора его биографию, был первым пропагандистом творчества этого незаурядного художника.
И все же...
И все же наряду со словами вынужденной благодарности любителю-коллекционеру мы должны выразить сожаление, что учреждения культуры с самого начала проявили полное небрежение к памяти и наследию замечательного скульптора. Первое, что надо было сделать этим учреждениям, так это деятельным вниманием к А. М. Опекушину... оградить его от А. И. Скребкова-Украинского. Посещения коллекционера семьи скульптора были отнюдь не бескорыстными. Дело дошло до того, что он однажды, пробравшись на кладбище, снял с пьедестала бронзовый бюст отца скульптора — Михаила Евдокимовича Опекушина и продал его... Ярославскому художественному музею.
Об этом кощунственном случае мне рассказал летом 1967 года директор рыбницкой школы Николай Владимирович Опекушин — внук скульптора. Вместе с женой Анной Павловной он жил в том же крестьянском доме, что стал последним приютом для его знаменитого деда. Окна смотрят на Волгу, и если выглянуть из окна, то можно увидеть ржавую арматуру луковки заброшенной церкви и кладбищенскую ограду.
Больной и старый — ему шел восьмой десяток, — Николай Владимирович на кладбище со мной не пошел. Но я сразу же нахожу подсказанный им ориентир — поставленные друг на друга два валуна. Значит, здесь же рядом могила скульптора. Но где? Может быть, вот этот едва сохранившийся холмик, через который в высокой траве протоптана тропинка, или, быть может, прямо у меня под ногами?
— Забыли, забыли Опекушина, — сокрушался Николай Владимирович, когда я ему сказал, что могилы не нашел. — Нам со старухой уже не под силу заботиться о мертвых, дай Бог себя обслужить... Раньше, бывало, хоть Скребков наведывался, все высматривал да выспрашивал, не осталась ли еще какая-нибудь вещица после деда. Иногда на могилы захаживал, видно, совестью терзался...
Слушая ворчливый рассказ Николая Владимировича, я испытывал тоскливую душевную раздвоенность. Перед глазами вставала оживленная Пушкинская площадь с памятником поэту, ставшим, как предвещал Тургенев, русской поэтической меккой, и заброшенная, исчезнувшая могила на берегу Волги создателя этого памятника. Ну почему у нас, у русских, такая душевная черствость, короткая историческая память.
Позже у памятника Пушкину я опросил десятки вполне интеллигентных людей, знают ли они, кто автор памятника, и большинство из опрошенных ничего не слышали о скульпторе. Случилось мне быть и в гостях у патриарха советских ваятелей Сергея Тимофеевича Коненкова, чья квартира-мастерская находится на той же Пушкинской площади. И Сергей Тимофеевич в беседе со мной признался, что почти ничего не знает об А. М. Опекушине (об этом разговоре было напечатано в “Известиях” еще при жизни С. Т. Коненкова). Он подарил мне свою книгу “Наши заботы”. В ней я обнаружил несколько взволнованных страниц, посвященных равнодушию попечителей искусств к памяти современника и, как мы знаем, соавтора А. М. Опекушина, к памяти Михаила Осиповича Микешина.
“Бывая в Смоленске, — писал С. Т. Коненков, — я всякий раз напоминал местным работникам о их большом долге перед памятью знаменитого скульптора Михаила Осиповича Микешина. Куда ж такое годится: на родине художника — и вдруг ничего нет из богатейшего наследия! Словно не желают земляки считать своей гордостью автора киевского памятника Богдану Хмельницкому, петербургского — Екатерине II, новгородского — “Тысячелетие России”... Вот уже порядочно времени прошло, а я все не могу забыть суетливого равнодушия, сквозившего в каждом жесте, в каждом слове смоленского почитателя искусств! В этом равнодушии — одна из серьезнейших бед жизни искусства. Да только ли искусства! Сказано: служенье муз не терпит суеты. Не терпит невежества и равнодушия, прикрытых пустопорожней возней”.
В Ярославле на попечителей искусства Александру Михайловичу Опекушину повезло чуть больше, чем его коллеге в Смоленске. В замечательном собрании Ярославского художественного музея вы найдете прекрасный терракотовый слепок головы Пушкина в масштабе московского памятника, авторскую модель этого памятника, бронзовую статую Императора Петра I, надгробный бюст отца скульптора — Михаила Евдокимовича Опекушина. И всё. А могло быть значительно больше. После смерти скульптора работники музея не позаботились о приобретении богатейшего наследия своего замечательного земляка. Эти заботы взял на себя тот самый Скребков-Украинский, о котором без раздражения и брезгливости не мог говорить внук скульптора Н. В. Опекушин.
В Ярославский музей попала незначительная часть вещей, приобретенная Скребковым и не оцененная антикварами или не проданная на толкучке любителям старинных вещей. В музее мне сказали, что Скребкова хорошо знала Елена Павловна Юдина — заведующая одного из отделов. Я встретился с ней.
— Что вы скажете о Скребкове?
— По-моему, пройдоха, самозваный “краевед” из тех, кто крутится возле музеев, алкаш, — охарактеризовала его Елена Павловна. — Знаете, он у меня ассоциируется с вороном. Бывало, как только услышит, что умер известный художник, он тут как тут. Вотрется в доверие к родственникам, и смотришь, завладел картинами, эскизами, архивом. Он подчистую обобрал родственников наших замечательных ярославских художников А. И. Малыгина и И. П. Батюкова. Часть картин продал нашему музею, а остальное размотал — что куда. Бесследно исчез архив И. П. Батюкова после того, как побывал в руках Скребкова. Как-то встретила его на улице пьяного, пристает к прохожим, навязывает по дешевке акварели Малыгина...
— А что же вы его не за руку?
— Побоялась. А потом, какое у меня право? Попробуй докажи, что он нечестным путем добыл акварели. Закон не запрещает частным лицам приобретать произведения искусства и поступать с ними по своему усмотрению.
Хорошенькое дело, аферист, вымогатель, растранжиривающий национальное достояние, еще пользуется каким-то правом, защищающим его. Здесь налицо несовершенство нашего законодательства. “Прежде чем подойти к роднику, — писал в книге “Наши заботы” С. Т. Коненков, — нелишне вымостить к нему дорожку, чтобы ненароком не обронить в светлый источник дорожную грязь...”. А если уж в этот источник попала грязь, то не мешает его основательно почистить. Мне кажется, не место имени Скребкова в каталогах музеев, архивов и библиотек рядом с именами его жертв — А. М. Опекушина, И. П. Батюкова, А. И. Малыгина и других художников. “До тех пор, — писал Л. Н. Толстой, — пока не будут высланы торговцы из храма, храм искусства не будет храмом”.