Существуют и версии, объясняющие выдворение из страны южнокорейского дипломата и мой арест с точки зрения внешней политики России. Так, Черный не исключает, что «такой скандал был выгоден лишь тем, кто хотел переориентировать интересы России с Юга на Север Корейского полуострова. Что это за силы, догадаться легко. Чо Сон У и Моисеев стали заложниками манипуляторов внешнеполитическими интересами страны».[65]
Профессор университета штата Миссури (США) Цой Сон Ван подготовил в 1999 году весьма объемный научный доклад «Политика России в отношении Южной Кореи: инциденты с самолетом рейса КАЛ-007 и выдворением разведчика»,[66] в котором анализирует произошедшее в контексте внешней политики России и в увязке с событием 1 сентября 1983 года, когда советский истребитель сбил над Сахалином рейсовый «Боинг-747» южнокорейской авиакомпании Korean Airlines, оказавшийся в воздушном пространстве СССР, в результате чего погибло 269 пассажиров и членов экипажа.
В первую очередь профессор подчеркивает, что «инцидент произошел в контексте новой внешнеполитической линии России, в которой министр Примаков сделал упор на национальную гордость, национальные интересы и безопасность». По его мнению, «Примаков занял жесткую позицию в связи с инцидентом по выдворению разведчика для того, чтобы восстановить гордость, которой страна лишилась с утратой советского статуса сверхдержавы, превратившись в раненую великую державу». Профессор считает, что с 1994 года Москва стала проводить политику улучшения отношений с Пхеньяном в ущерб российско-южнокорейским связям, о чем свидетельствовал визит в Северную Корею спецпосланника президента России А. Н. Панова, но одновременно Россия стала терять влияние на КНДР в результате «честных» переговоров Пхеньяна с Вашингтоном по ядерной проблеме. И потому, делает он вывод, «правительство Ельцина использовало инцидент для восстановления рычагов воздействия на Северную Корею».
В целом же, полагает профессор Цой, «высылка сотрудника разведки, имевшего дипломатический статус, — это показатель изменения политики России в отношении Сеула… Хотя Россия не может не сотрудничать с Южной Кореей в экономической области, она не может и игнорировать внутреннее политическое давление со стороны того, что осталось от военного истеблишмента, равно как и со стороны бывших коммунистов и их союзников в Думе, требующих, чтобы российская внешняя политика стремилась к поддержанию баланса между Северной и Южной Кореей».
Что касается понимания причин случившегося в самой Южной Кореи, то официальный «Корейский ежегодник за 1999 год» в разделе «Дипломатический скандал с Россией» расценивает этот скандал как имеющий чисто политическую подоплеку — «выражение неудовольствия отношением со стороны Южной Кореи. Россия была раздосадована тем, что ее проигнорировали в четырехсторонних переговорах по мирному урегулированию в Корее, несмотря на то, что она играла основную роль в Корейской войне 1950–1953 годов.
России также не нравилось настойчивое требование со стороны Южной Кореи погасить задолженность в 1,7 млрд долларов основного долга и процентов по кредиту, который она получила в 1990 году».[67]
Версия, связанная с погашением задолженности перед Южной Кореей, неожиданно получила независимое подтверждение в ходе моей более поздней беседы с юрисконсультом, стоявшим у истоков получения этого кредита и в дальнейшем участвовавшим в переговорах по его урегулированию. Я с ним познакомился в Сеуле в январе 1990 года, так как тоже был в составе сопровождающих спецпосланника президента СССР, заместителя министра иностранных дел И. А. Рогачева, которому было поручено ведение переговоров по получению трехмиллиардного кредита. По его словам, в начале 90-х, когда Россия полностью зависела от внешних заимствований, согласие российской стороны выплатить долг Южной Корее было обеспечено большими деньгами. Необходимо было серьезное потрясение в двусторонних отношениях, чтобы использовать его в качестве предлога для отказа от выполнения тех договоренностей.
С точки зрения южнокорейского АПНБ, руководители которого высказали недоумение действиями своих российских коллег, «арест Моисеева и высылка Чо Сон У стали результатом конфликта между российскими МИД и ФСБ, ведущими борьбу за влияние».[68]
Думается, что все вышеизложенные версии имеют право на существование — каждая в отдельности и, скорее всего, в их совокупности. Но вместе с тем у меня есть и свое понимание произошедшего, не исключающее изложенного выше, а его дополняющее. Поскольку, повторяю, было бы упрощением сводить все к какой-то одной версии.
Способ расправляться с конкурентами или неугодными по каким-то причинам сослуживцами с помощью спецслужб и манипуляций с секретными документами в российской действительности не нов. Если неукоснительно соблюдать инструкцию и, отвлекаясь на другую работу, каждый раз сдавать секретные документы в спецчасть, то просто-напросто не хватит времени, чтобы их проработать. Поэтому такие бумаги в течение рабочего дня во множестве лежат на столах. Так что при желании легко можно взять со стола отвернувшегося или вышедшего на минуту коллеги документ с грифом «секретно» и уничтожить его. И дело сделано: объяснительные записки, служебное расследование, выговор и — как минимум увольнение.
Можно полагать, что и в моем случае задача была схожа: шепнуть кому надо на ушко, чтобы помогли, убрав меня, освободить должность, которая является ключевой для формирования российско-южнокорейских связей и через которую, как через диспетчерскую, они все проходят. Но сила удара оказалась чрезмерной. Не был учтен зуд шпиономании, который охватил в то время ФСБ, и стремление ее сотрудников заработать служебные очки на изобличении «шпионов».
Атака по принципу «держи вора!» была начата в 1996 году, когда посольство России в Сеуле высказало уверенность в утечке сведений по некоторым проблемам российско-южнокорейских отношений.
Эта информация поступила как в МИД, так и в ФСБ, а также в другие ведомства. В МИДе она не вызвала никакой сенсации и даже разговоров, поскольку всем были понятны мотивы ее появления, с одной стороны, а с другой — наша позиция по тем конкретным вопросам, указанным в информации, была настолько прозрачной и ясной, без каких-либо подвохов и подводных камней, что тайны не представляла: мы хотели как можно больше получить денег в счет компенсации за бывшую российскую земельную собственность в Сеуле и продать как можно больше оружия южнокорейцам в обмен на обещание дружбы. Посольская информация была воспринята как попытка «прикрыться» и оправдание топтания на месте в переговорах, которые было поручено вести посольству. Посольство готовило и все материалы к переговорам, лишь периодически информируя Москву об их содержании.
Да и в целом в МИДе было понятно, что наши действия и планы на Корейском полуострове, где российское присутствие в 90-е стремительно приближалось к нулю, были настолько очевидны с точки зрения беспомощности, что значимой утечки информации просто быть не могло.
В ФСБ же посольская информация, судя по всему, приобрела в силу существовавшей там обстановки самостоятельное значение, независимо от того, какие цели и что имели в виду ее авторы. Без разбирательства в существе вопроса, она была воспринята как команда «фас!». В оперативную разработку были взяты все контакты южнокорейских дипломатов в Москве, в первую очередь, видимо, открытых представителей спецслужб РК.
«К нам, — рассказывал анонимный сотрудник Департамента контрразведки ФСБ в интервью газете «Труд», — поступила оперативная информация, что южнокорейская сторона как-то уж слишком хорошо осведомлена о некоторых важных моментах российской политики. На весьма серьезных дипломатических переговорах оказывалось, что наши партнеры знают больше, чем нам бы хотелось».[69]
65
65 Черный Э. Чекисты сшили «фрак» для дипломата // Посев. 2000. № 10.
66
66 Seung-Whan Choi. Russia’s Foreign Policy toward South Korea: The Cases of the KAL 007 and Spy Expulsion Incidents. Prepared for the 1999 Southern Political Science Association Conference, November 3–6, Savannah, Georgia.
67
67 Korea Annual 1999. Published by Yonhap News Agency. P. 94–95.
68
68 Чудодеев А. Министры приходят и уходят — спецслужбы остаются. // Сегодня. 1998. 5 авг.
69
69 Ищенко С. 14 000 долларов стали 30 сребрениками // Труд. 1999. 23 дек.