Наступил пост.
В понедельник на улице Галанд появилась процессия кармелитов. Босоногие братья направлялись к собору Парижской Богоматери. Суровые звуки молитв разнеслись в морозном воздухе. Идти по снегу было нелегко, но людям хотя бы не приходилось наступать на нечистоты. За братьями шла толпа горожан, по большей части обутых. Некоторые из них пришли издалека и второпях просили у Сидони пирожок и стакан вина, чтобы подкрепиться и продолжить путь.
Другая процессия, на сей раз бернардинцев, спустилась с Сент-Авуа и через Гревскую площадь проследовала к Сент-Эсташ. От монмартрских ворот пришли францисканцы. От ворот Сент-Антуан – кордоньеры.
Августинцы, якобиты и матуринцы последовали за ними.
Монашки тоже не упустили случая принять участие в торжествах. На улицах города появились дочери конгрегации Сент-Ор, францисканки, кармелитки и многие другие. За ними неизменно шествовали набожные горожанки.
Для блудниц день был потерян: все улицы были запружены процессиями. Так называемые «кокийяры» тоже не хотели отставать от всех и старались приобрести хоть немного уважения добропорядочных подданных короля. Хотя они и претендовали на статус паломников Святого Иакова Компостельского, как о том говорили их страннические посохи, на поверку это был просто сброд, беспризорные, фальшивомонетчики, нищие и грузчики. Они, ясное дело, носили тонзуру, но с единственной целью ускользнуть из лап гражданского правосудия. Когда их задерживали пешие стражники, Церковь тут же требовала их себе, и делала это вовсе не из христианского милосердия, а чтобы лишний раз продемонстрировать свое право независимого суда. В стране было два правосудия – королевское и епископское. Второе было куда более снисходительно, хотя церковным властям и случалось отправлять на виселицу закоренелых преступников. Получалось, что и виселицы были разные – церковные и светские.
Жанна знала «кокийяров» понаслышке. Они носили широкополые шляпы, украшенные ракушками святого Иакова,[26] просторный плащ, а в руках держали посохи. Рожи у них были самые что ни на есть бандитские. Когда Жанна заметила их компанию в конце улицы, то поспешила запереть дверь и велела Гийоме затворить ставни.
Пара бродяг принялась все же стучать. Жанна приоткрыла окно.
– Хозяюшка, у меня есть на продажу сущее сокровище. Редчайшая ценность, несущая, небесное благословение.
Жанна насмешливо улыбнулась в ответ.
– Хозяюшка, – настаивал пришелец, вынимая из кармана какую-то труху, – это солома из Вифлеема. Та самая, на которой лежал младенец Иисус, наш Спаситель!
В это самое время его напарник ломился в дверь.
– Как так? Они там что, в Вифлееме, солому никогда не меняли? – бросила Жанна, закрывая окно.
– Тогда помилосердствуйте ради Христа, хозяйка! Всего один пирожок!
Жанна просунула ему пирожок в щель окна и облегченно вздохнула, когда процессия завернула за угол.
На другой день страсти, бушевавшие вокруг камня Пет-о-Дьябль, вырвались наружу. Несмотря на провозглашенный Карлом VII четырнадцать лет назад запрет Праздника дураков, студенты и школяры открыто бросали вызов властям.
В тот день на улице Сен-Жак появилась влекомая ослом повозка, на которой стояли четверо обнаженных мужчин, решивших, должно быть, не обращать внимания не только на власть, но и на холод. Все понимали, что нагота не должна была возбуждать похоть, а обличала лицемерие и показные добродетели. Самый пузатый из четверых нацепил на голову шапочку, подозрительно напоминавшую головной убор прево – кардинала д'Эстутвиля, но вдобавок украшенную ослиными ушами.
– Любуйтесь на королевского осла, – кричал его товарищ в шлеме стражника, перепоясанный деревянной саблей.
– Любуйтесь на осла при осле! – вторил ему первый, отвешивая удар по заднице.
Оба визжали и дергались, раздавая удары двум своим товарищам, одетым в школьную шапочку и головной убор клерка.
Завидев их, прохожие хохотали во все горло. Стоило появиться стражнику, повозка стремительно исчезала.
По улице Бюшри, к немалой радости Жанны и Гийоме, проехала другая повозка. Сидевшие в ней двое мужчин были одеты в черное и красное платье. Казалось, что они не могут поделить какой-то предмет, отдаленно напоминавший Пет-о-Дьябль, но выточенный гораздо более натурально. Двое лупили друг друга палками под мерный барабанный бой шедшего рядом товарища. В какой-то момент человеку в черном удалось завладеть вожделенным предметом. Он сделал вид, будто пытается предаться содомскому греху со своим дружком в красном. Толпа вокруг разразилась смехом и принялась подначивать парочку. Несколько добродетельных горожан с треском захлопнули окна. В ряженых полетели объедки, но многие стали бросать им монеты.
Так продолжалось весь день, а к вечеру народ разошелся вовсю. Тьерри водил Жанну из таверны в таверну. Люди в шутовских масках отпускали грубые шутки в адрес кардина-лапрево.
– Он хочет забрать себе жало дьявола, а знаете, люди добрые, что дьявол делает со своим жалом? – кричал один из них, виляя задом.
Женщины захихикали.
– Дьявол идет прямиком к задери-сутану. А знаете, что на кончике жала дьявола?
Все ждали ответа.
– Так вот, люди добрые, на кончике жала дьявола добрая дижонская горчица!
Снова смех, хлопки в ладоши, свист. Да и как не смеяться, когда все знали, что Дижон – это столица Филиппа Доброго, герцога Бургундского, великого герцога Запада и заклятого врага Карла VII.
В тот вечер ярко светила луна. Возвращаясь, Тьерри и Жанна проходили мимо кладбища Сен-Северен; у входа толпился народ. Любовь к мертвым приносила отличную прибыль живым.
Школяры между тем и не думали сдаваться. Тьерри рассказывал, что в Вербное воскресенье они собрались на совет на улице Фуар и решили толпой идти к тюрьме Шатле, обезоружить стражу и освободить сорок своих товарищей, томившихся в промозглых камерах. Наставникам едва удалось отговорить их от этой дерзкой затеи, поскольку у их подопечных не было оружия, а у короля нашлось бы довольно солдат. Один залп арбалетчиков наделал бы больше жертв, чем было захвачено их товарищей.
Пасхальное воскресенье прошло относительно спокойно, хотя у дверей всех храмов собрались толпы нищих. У входа в Сен-Северен их было не меньше сотни. Они размахивали своими культями и выставляли напоказ гноящиеся нарывы и раны. Рядом с ними были такие же дети, которых нищие специально крали и уродовали для вящего процветания своего ремесла. Среди всех этих «никчемных людишек», как определял их один королевский указ, были свои «хищники», промышлявшие именно воровством и уродованием детей. Они просили у храмов милостыню Христа ради.
Жанна окинула взглядом это уродливое сборище, спрашивая себя, не мог ли тут оказаться Дени. Но нет, нигде не было видно его светлой шевелюры. Двигаясь вслед за кормилицей, Жанна с трудом проложила себе путь сквозь толпу несчастных и вошла в храм. Кое-кто из нищих пробрался даже туда, разнося по церкви зловонный дух.
Рискуя подхватить вшей, какие-то дамы раздавали нищим корзинки с хлебом и колбасой. Другие вкладывали каждому в руки по два денье.
Толпы этих бродяг, на Святой неделе бравших храмы прямо-таки приступом, были невыносимы. Жанна сказала это отцу Мартино, когда тот явился к ней по приглашению отужинать.
– В Париже восемьдесят тысяч нищих, – сообщил ей священник, – и большинство из них жалкие обманщики, сделавшие из попрошайничества ремесло. Это против воли Господа нашего, заповедавшего трудиться в поте лица ради хлеба насущного. Рано или поздно приходские священники, пренебрегая добродетелью милосердия, будут вынуждены при помощи солдат разгонять эти толпы, которые разносят по стране самые страшные болезни.
Девятого мая, когда только-только появились первые цветы миндаля, орешника и лещины, преподаватели вдруг перешли в контрнаступление против д'Эстутвиля. Они затеяли следствие, составили описания событий и списки разграбленного имущества. Собравшись все вместе, они пришли к заключению, что прево первым нарушил закон, растоптав привилегии Университета. Тот факт, что он был кардиналом, только усугублял тяжесть содеянного, ибо Церковь была обязана радеть о благе Университета. К его резиденции на улице Жуй была направлена делегация. Прево ничего не оставалось, как принять ее.
26
Слово кокийяр происходит от coquille – «раковина». Ракушка была эмблемой святого Иакова.