Его жена, Тересита, с которой Гольвезе при всех его своеобразных качествах ухитрился прожить уже сорок с лишним лет, сначала безумно страдала каждый раз, когда узнавала об очередной измене мужа. Но так как она была ревностной католичкой и развод для нее – дело немыслимое, она в конце концов смирилась с неизбежностью, приняла это как кару Божью и полностью посвятила себя семье и детям. Когда-то в молодости она была очень хороша собой. Роскошные черные волосы обрамляли чуть удлиненное оливковое лицо с огромными угольно-черными глазами. Миниатюрная, изящная фигурка казалась невесомой. Ее бешеный темперамент удерживал Гольвезе на семейном ложе почти месяц, своеобразный рекорд для него. Потом все пошло по-старому. Она рано увяла и оплыла, как это нередко случается с итальянками, и с годами выработала в себе некое ироническое отношение к похождениям мужа, которое усиливалось по мере того, как муж ее становился старше, а его пассии все моложе и моложе.
Горничные и секретарши, которые сменялись с завидной регулярностью, в расчет уже не шли, это был как бы неотъемлемый элемент их жизни. Он мог заниматься любовью где угодно, чем нестандартнее, тем лучше: со стюардессами в крошечных туалетах самолетов, со случайными попутчицами на заднем сиденье автомобиля, с официантками в подсобных помещениях ресторанов, не говоря уж о бесконечных номерах в отелях, арендованных холостяцких квартирах и прочее, и прочее, и прочее. Причем элемент риска только обострял его чувства. Самое потрясающее сексуальное приключение случилось с ним совсем недавно на свадьбе его внучки, когда они совершенно упоенно трахались в гардеробной его собственного дома с подружкой невесты, а гости находились где-то рядом, и дверь в гардеробную не закрывалась изнутри.
Гольвезе никогда, даже в молодости, когда морщин у него на лице было меньше, а волос на голове куда больше, не был красив, но неизменно притягивал женщин как магнит. Может быть, они инстинктивно чувствовали, что для него наивысшим наслаждением было доставить удовольствие им. Его величайшим счастьем было держать в своих объятиях трепещущую от восторга и страсти женщину, он всегда доводил своих партнерш до оргазма и гордился этим. Ему частенько, особенно в последнее время, приходилось платить за секс, но женщина для него неизменно оставалась женщиной, будь то кинозвезда или проститутка.
Гольвезе сидел за письменным столом в кабинете своего номера и размышлял о Риджини. Откуда тот мог узнать о его контактах с русскими? В это был посвящен только очень ограниченный круг самых близких доверенных лиц, а это означает, что кто-то из них предает его, Гольвезе. С этим следует немедленно разобраться, иначе под ударом окажутся все его перспективные планы. Итак, самые близкие, но кто?
Риджини был одной из крупнейших ошибок Гольвезе. Он пришел на работу в его агентство еще довольно молодым человеком и сразу же очень понравился Гольвезе, наверное потому, что они были похожи. Скоро он стал его ближайшим помощником и правой рукой. От него не было никаких секретов, он всему научился у Гольвезе, а потом выяснилось, что он втихаря продавал кое-какую секретную информацию его конкурентам, сколотил весьма приличное состояние и не испытывал при этом ни малейших угрызений совести. Гольвезе случайно стало об этом известно, и он, конечно же, с треском вышиб Риджини из своего агентства. Но у того уже было достаточно денег и опыта, чтобы открыть свою собственную рекламную фирму. Вот как на свет появилось «АДД Интернейшнл».
Да, дело обещает быть сложнее, чем он думал. Ведь это может быть просто секретарша, которая принимает и отправляет факсы. Достаточно подослать к ней смазливого молодого человека, все достоинства которого болтаются между ног, и секреты перестанут быть таковыми…
В дверь постучали. К черту! Он никого не ждет. Впрочем, может быть, это русский, Андрей. Тогда деваться некуда, придется принять.
– Войдите! – крикнул Гольвезе.
Дверь отворилась, и вошла горничная.
– Если вы не возражаете, синьор, я уберу у вас.
Гольвезе уже хотел было отказаться, но, приглядевшись к ней, передумал. Это была пухленькая, ядреная, явно деревенская деваха с румянцем во всю щеку. Огромная пышная грудь распирала короткое форменное платьице. Пока она возилась с пылесосом, Гольвезе внимательно наблюдал за ней. Там, где можно было просто слегка нагнуться, она перегибалась так, что выставляла напоказ свою аппетитную задницу в полупрозрачных трусиках; несколько раз, проходя мимо Гольвезе, она ненароком задевала его своим восхитительным бюстом и каждый раз просила прощения хрипловатым шепотом. Девочка явно не прочь заработать, подумал Гольвезе и почувствовал знакомое шевеление в паху. Жив курилка! Не будем лишать ее дополнительного заработка.
– Синьорина, выключите, пожалуйста, вашу чудовищную машину и подойдите сюда.
Девушка медленно приблизилась. Она оказалась при ближайшем рассмотрении еще моложе и еще соблазнительнее. Гольвезе выудил из кармана халата солидную пачку банкнот, положил на стол и выразительно посмотрел на девушку. Она лишь полуприкрыла глаза, понимающе улыбнулась и неуловимым, профессиональным жестом скинула трусики. Гольвезе и глазом не успел моргнуть, а она уже сидела верхом на его коленях, широко расставив ноги, и ловко расстегивала пуговки на груди. Гольвезе развалился в кресле и переместил ее со своих колен чуть выше. Когда она нащупала в складках халата то, что ее с таким нетерпением поджидало, она резко втянула в себя воздух и быстро, как кошка в предвкушении сметаны, провела по губам острым язычком. А это, кроме всего прочего, обещает быть приятным. И кто бы мог подумать?
Роберто приоткрыл глаза. Паола лежала к нему спиной, волосы разметались по песку. Он легко пробежал пальцами по ее плечу, бедру, поцеловал теплую ямочку под ухом. Любимая! Как он мог жить без нее? Видно, вся его предыдущая жизнь была лишь предвкушением встречи с ней. И чем он только заслужил такое счастье? Тишина, ее тихое дыхание и золото волос.
Паола повернулась, положила голову ему на плечо, прижалась всем телом.
– Все было совсем не так, – прошептала она.
– Что? Что не так? – Он вдруг испугался, даже под ложечкой похолодело.
– Все было не так, как рассказывала мама, – медленно проговорила Паола и вдруг так лукаво ему улыбнулась, будто солнцем брызнула в лицо.
Он рассмеялся, счастливый.
– На самом деле это совсем не смешно. Она до сих пор не может забыть. И она, и отец были очень молоды тогда. Она была такая хрупкая, маленькая, изнеженная девочка. Настоящая английская принцесса. Дочка профессора Оксфордского университета. Отец был его студентом и влюбился без памяти. Мама давала мне читать его стихи к ней. Просто Паола и Франческо. Он буквально носил ее на руках, засыпал цветами, пел под окнами. Представляешь, промозглая оксфордская ночь, гитара и жаркий итальянский голос поет на всю округу…
– О, белиссима! Аморе мио[4]! – пропел Роберто.
– Что-то в этом роде. Но чаще всего он пел «Санта Лючию». Ее зовут Люси, Лючия. Она тоже полюбила. Они поженились. Она была совершенно неопытна, поэтому то, что произошло между ними в первую ночь после свадьбы, страшно потрясло ее. Отец был так молод, многого не понимал. Он, наверное, был слишком упоен своим счастьем. В общем, они прожили вместе много лет счастливо, наверное. Только радости физической любви она так и не узнала. Для нее это всегда было и остается тяжкой супружеской повинностью. Она лишь однажды говорила со мной об этом, но я запомнила.
– Так вот почему у тебя до сих пор не было возлюбленного.
– Наверное. Меня все время что-то удерживало. Но зато я дождалась тебя. А может быть, я просто именно тебя искала и не хотела никого другого.
– Я люблю тебя, – прошептал Роберто. Губы их встретились, тела переплелись. Время остановилось…
Когда они опомнились, солнце уже садилось. С озера потянуло прохладой, вода потемнела, скалы отбрасывали на песок длинные тени. Яхта сиротливо покачивалась на волнах.
4
Белиссима; аморе мио – прекраснейшая; любовь моя (итал.).