Ох уж и характер! В школе радистов она быстрее всех освоила курс обучения. Затем во Внукове она одна из немногих овладела приёмами рукопашного боя. Во время прыжков с парашютом Вера всегда выбрасывается из самолёта первой. А пока летит до земли, так ещё и песни поёт, а то и сибирские частушки.
Когда началась война, Вера Потылицина в первый же день побежала в Чановский военкомат с просьбой тут же отправить её на фронт. Военком даже накричал, что и без неё там обойдутся. Не помог ей и друг Лёня из горкома комсомола.
Потерпев неудачу попасть на фронт, Вера устроилась на работу в редакцию. Однако в военкомате она всё чаще напоминала о себе и в мае 1942 года добилась своего. Её направили в Воронежскую школу радиоспециалистов, эвакуированную в Новосибирск. Фронтовой путь Веры пролегал через Внуково, где в течение трёх месяцев ей предстояло окончить воздушно-десантную школу для заброски в тыл врага. Но этого ей не пришлось испытать, потому что при формировании она с двумя подругами, Татьяной и Тасей, попала в воздушно-десантный полк Северо-Западного фронта.
…Штаб полка получил приказ выйти на реку Ловать, а потом в ходе наступательных боёв южнее и юго-восточнее Старой Руссы ликвидировать плацдарм противника. До начала операции остаётся три дня. Всё практически готово: прибыло новое пополнение, боеприпасы обещали подвезти завтра, радисты на подходе.
…Штурман что-то передал лейтенанту, сопровождающему группу радистов. Жора Банников, направившись к двери, громко скомандовал: «Приготовиться!» Все девчата в одно мгновение вернулись в реальный мир. Через несколько секунд прозвучала команда: «Пошёл». И вот уже медленно опускаются на землю восемь белых «одуванчиков». К вечеру группа прибыла в полк…
Воспоминания о войне у живых свидетелей тех лет вызывают самые противоречивые чувства: это и сожаление об утраченной молодости, так и не дождавшейся своего цветения, это и преданность своей Отчизне, омытая кровью.
– Да, мы доказали всему миру, что с советской страной лучше жить в мире и что наша армия спасла все народы планеты от порабощения, – говорит Вера Потылицина. – Конечно, нам, молодым, тогда только бы жить да жить, строить дома, ходить на танцы, воспитывать детей. Но когда над Родиной нависла смертельная опасность, мы забыли обо всём этом. В холоде и голоде, в борьбе со смертью прошла наша молодость. Из-за постоянного психологического напряжения люди старели буквально на глазах. У многих молодых появлялась на висках седина.
Помню, был такой случай. Осенью 1943 года наш полк накануне грандиозного Кировоградского наступления получил приказ на своём участке форсировать реку Днепр. В случае невыполнения этой задачи командира полка отдали бы под трибунал (таких эпизодов на фронте было предостаточно). Глубокой ночью под массированным обстрелом на плотах, резиновых лодках, с большими потерями мы всё же переправились на берег противника. За эту ночь комполка стал совершенно седым. Эта же злодейка-ночь отняла у меня и последнюю подругу Тасю. Как позже мне сообщили, она попала к немцам в плен.
Татьяну потеряли ещё летом. Юное тело, пробитое вражеской пулей, медленно опустилось на пригорок возле леса. Скорбящая земля с горечью впитывала в себя алую кровь белокурой девушки с большими синими глазами. Ох как много ещё ей придётся напиться крови, принять в свои недра миллионы человеческих тел… Я любила их, моих девчонок, как родных. Они до сих пор приходят ко мне во снах, воспоминаниях. На войне смерть приобретает парадоксальную естественность. И она вызывает не страх, как таковой, а страшную обиду.
Разве мы, будучи молодыми, мечтали о такой жизни, где будет уничтожено практически всё доброе и святое, всё то, во что мы верили сами и что вкладывали в души и разум наших детей? Страшно вспомнить, как в лихие 90-е прямо на улице торговали боевыми наградами. В моей же семье никто: ни я сама, ни дети, ни внуки и помыслить о таком цинизме не могли. Все мы знаем, какова цена и медали «За отвагу», и ордена Отечественной войны II степени, и других наград.
Знают родные, что их мать и бабушка пролила кровь, познала холод и голод, теряла друзей и подруг. Сколько нужно было иметь терпения и мужества! Хотя, казалось бы, мужество свойственно только мужчинам. Но именно мужской характер помогал ей всегда и во всём. Ох уж этот характер! Благодаря такому характеру она не падала духом, когда умер её муж, и потом, когда младший сын Евгений стал инвалидом. Крепкая натура помогала ей прекрасно справляться с работой. Более тридцати лет она проработала дояркой. В трудовой книжке почти не осталось места для записей: так много она получала благодарностей и поощрений за свой добросовестный труд.
Николай МИХАЙЛОВ, НОВОСИБИРСКАЯ ОБЛАСТЬ
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 2 чел. 12345
Комментарии:
Крик
Они сражались за Родину
Крик
ПАМЯТЬ
Повесть Константина Воробьёва с таким названием я прочитал ещё в годы учёбы в Литературном институте.
Константин Воробьёв, по моей читательской оценке, должен стоять первым в шеренге писателей-лейтенантов, писавших о войне. А если уж сдвоить шеренгу, с ним рядом Василь Быков.
Но Костю Воробьёва не пустили в строй – он не умел ходить в ногу.
А крик я услышал в сорок четвёртом на Карельском перешейке. Крик пробился в мои уши сквозь смертельный звон грохнувшей на бруствере вражеской мины.
– Товарищ сержа-а-а-нт!
Белое-белое лицо щупленького солдата, проступившие тёмными брызгами мальчишеские веснушки на меловых щеках, нежные подростковые губы, разъятые в крике ужаса, в багровом сумраке вопящего рта – детские зубы.
– Товарищ сержант, мне ногу оторва-а-ло!
Оглушённый ударом по каске, в полусознании, я тупо перевёл взгляд пониже. В тлеющих лохмотьях солдатских порток рваный обрубок ноги без капли крови и торчащая из обрубка глянцево-розовая кость коленного сустава.
Солдат кричал мне, это я был сержантом, вернее, младшим сержантом.
В запасном полку, который прятался в лесистых холмах неподалёку от городка Инза, я обучался на снайпера. Стрелял я метко. Сметливый мальчик, я быстро усвоил, что перед спуском курка на четверть минуты, это же всего пятнадцать ударов сердца, надо задержать дыхание и, остановив перекрестье оптического прицела под нижним срезом мишени в двухстах метрах от меня, плавно нажать на спуск. Бил без промаха, удивляя взводного. И хотелось скорее на фронт, чтобы стрелять фрицев и медаль заслужить.
Запасной полк. Там я мёрз, голодал, недосыпал, меня избил старшина – за дело. Что они, командиры наши, должны были чикаться с нами, разношёрстной оравой вчерашних подростков, не умеющих ходить в ногу и подчиняться команде? Надо было выбить из нас мальчишескую расхлябанность, лень, детскую сонливость и привитую материнской жалостью душевную слабость и вбить наши ещё не созревшие тела в обойму солдатского строя. В чёрством мужском обществе, где вместо ласкового материнского зова и незлобивого ворчания – звонкая, как звук металла, команда, окрик и мат, мы ожесточались и созревали для фронта, для убийства и смерти.