— Вот видишь, — проговорил Доман, — я упал с лошади… ну, и… наткнулся на нож…
Ему стыдно было поднять глаза.
— Я было думал, что конец наступил… а, как видишь, живу еще…
— Это я ведь тебе, ваша милость, кровь-то заговорила, — отозвалась Яруха, — если б не я!.. Э-ге, ге!..
— Чем же совет ваш кончился, Мышко? — вопросительно обратился Доман, желая переменить разговор.
— Не теперь толковать с тобою об этом, коли нужно тебе лежать да залечивать рану…
— Поправлюсь, — ответил Доман, — а не хочется, чтобы вы обо мне позабыли… если есть у вас только дело… Я не смогу — братья пойдут… мои люди… Скорее бы на ноги встать — дома не засижусь… Да на лошади и болезнь как рукой снимет.
— Не скоро, не скоро еще можно будет подумать о лошади, — сказала Яруха, — рана откроется… кровь побежит… не было бы там меня, чтоб помочь…
Никто не обратил внимания на эти слова, и старуха умолкла. Дюжий указал ей на дверь. Ведьма, ворча, поплелась из светлицы.
— Плохо дело, — начал Мышко, — быть беде, Доман! На вече-то ни до чего не доболтались, а теперь, кажись, что и худшим запахло в воздухе! Хвостек собирает большую дружину, найдется кое-кто у него… и из наших… Говорят, послал даже за немцами да поморцами, чтобы к нему с помощью поспешали… Видно, хочется ему всех нас рабами сделать…
— Нам совет нужен…
— Первым делом, — ответил Доман, — необходимо избавиться нам от тех, которые готовы стоять за него… Вез этого ничего не выйдет…
— Это-то верно, — заметил Мышко, — кроме того, с теми, что объявились открыто на его стороне, справиться будет нетрудно… Но вот, кто знает, сколько их в тайне-то с ним подружилось? Старого Виша не стало…
Услышав имя старого Виша, Доман опустил голову и молчал.
— Как бы там ни было, а дело мирское не приходится оставлять… Все отказываются стать во главе, опасаясь, что с каждым может случиться то, что случилось со стариком Вишем… Я ехал к тебе посоветоваться, а ты…
— Э!.. Что мне врать! — воскликнул Доман, как бы внезапно рассерженный чем-то. Он обнажил грудь, снял повязку и с загадочной улыбкой указал пальцем на едва засохшую рану, формой своею напоминавшую оружие, которым была нанесена.
— Смотри, Мышко, — говорил Доман, — девка, женщина, женщина сделала это!.. Вишева дочь! Она вырвалась у меня из рук, проскользнула, словно змея… Срам и стыд!.. Людям на глаза нельзя будет показаться, пока я ею снова не завладею… Да и как сохранишь тайну?… Своя же челядь проболтается… Бабы еще на смех поднимут!.. Правда, отбивая ее у брата, я его ранил… Но все же быть сраженным рукою женщины!!
Он упал на постель.
— Она будет твоею, и тогда ты ей отомстишь, — сказал Мышко. — Ты хотел ее в жены… Теперь обратишь в рабыню или убьешь… Что об этом заботиться, успокойся…
— Будь у меня хоть немного сил… дома не стал бы сидеть… Стыд и эта постель жгут меня!
— Слушай-ка, Доман, ты с кем? — спросил Мышко.
— С вами, — ответил Доман, затем, указав на брата, прибавил, — он, я, все мы люди!.. Мы старые кметы, мы привыкли к свободе, всю нашу кровь за нее готовы отдать… Князь первый нарушил мир — ну, и пусть платится головою за это!..
— Пусть платится головою! — повторил Мышко и встал. — Больше нечего да и не к чему слушать… Я удовлетворен!
Дюжий поднес ему кубок, наполненный медом. Гость, коснувшись его губами, взял Домана за руку.
— Пью за твое скорое выздоровление… Слово?
— Слово кмета… и клятва… С вами, братья, я готов умереть… драться до последнего…
Доман в изнеможении опустился на изголовье. Мышко вышел на двор и вскочил на коня.
Яруха, вернувшись в светлицу, сейчас же подошла к постели больного. Заметив обнаженную грудь и лежавшие на полу тряпки, она всплеснула руками.
— А еще говоришь, что выздороветь хочется твоей милости, — начала старуха. — Баба пользует — ее и слушаться надо…
Раненый не выразил никакого сопротивления, когда знахарка по-прежнему приложила ему к груди мокрые тряпки и зелья. Разговор с Мышко обессилил его, он сейчас же заснул. В избе водворилась глубокая тишина.
Уже вечерело, когда Дюжий, стоя у ворот, приметил каких-то всадников, выезжавших из леса: их было четверо. Один, по-видимому, начальник, прямо направился к жилищу Домана. Издали Дюжий узнал его: то был Бумир, кмет, живущий почти у самого Гопла. Бумир, хотя и преклонных лет, но еще достаточно сильный, широкоплечий, обросший жиром, с руками и ногами громадной величины — своей наружностью напоминал свирепого зубра. Темные с легкой проседью волосы его окаймляли лицо совершенно круглое, отличительной чертой которого были: лягушачий рот и глаза. Доман, недолюбливавший Бумира, вообще знал его очень мало; зачем он теперь пожаловал, угадать было трудно. Бумир между тем со всеми людьми остановился у ворот.
Издревле существовавший обычай гостеприимства требовал: всех — милого и немилого принимать под кровлю хозяйского дома. Бумир и Дюжий поздоровались.
— Сбился я с пути, — начал Бумир, — дозвольте у вас отдохнуть. Намедни подняли парни мои оленя… послали вдогонку стрелу… ранили… а он, возьми да и умчись с нею в лес… Нечисть что ли какая сидела в звере, только… обошел он нас… Вторые вот сутки не можем выбраться: ходим да бродим по дебрям…
— Брат мой ранен, — сказал Дюжий, — он лежит в постели; но дом его радуется вашему приезду.
— Я умею лечить раны, — ответил Бумир, — пойду, посмотрю…
— За ним там старуха ухаживает…
Сопя, слез Бумир с лошади и, не спрашивая никого более, пошел к избе.
— Сало, чем заливают раны, у моей челяди, — на ходу говорил Бумир. — Салом этим мы и помажем царапину, а дня через три ее так и след простыл.
Они входили в избу. Доман, словно почуяв чужого, беспокойно пошевелился. Яруха, дремавшая у огня, проснулась и плюнула; ее сердило, что больному не дадут успокоиться. Бумир, ни на что не обращая внимания, прямо подошел к Доману.
По одному взгляду, которым последний окинул своего гостя, легко можно было заключить, что этот не слишком пришелся по сердцу хозяину.
— Я заблудился в лесу!.. Позволишь ли отдохнуть мне с людьми под твоим кровом? — спросил Бумир и, не дожидаясь ответа, тяжело опустился на скамью.
Доман движением руки выразил своему брату желание, чтобы позаботились угостить вновь прибывших. Бумир, бесцеремонно рассевшись, положил свои громадные локти на стол.
— У моих людей есть сало; оно залечивает самые жестокие раны, — проговорил он. — Помнится, как-то проклятый медведь чуть было всей кожи мне с головы не содрал, так салом этим я живо вылечился.
— Ваша милость, — обратилась к нему старуха, — здесь более ничего не надо. Кровь я заговорила, да и травы целебные есть у меня. Ничего больше не надо.
Больной оказался одного с ней мнения. Бумир умолк.
Дюжий вошел в избу, держа в руках чашу с медом и калачи на закуску; слуги несли за ним кубки. Гость с жадностью принялся утолять мучившие его голод и жажду, некоторое время только и слышно было, как он сопел, чавкая да прихлебывая. Яруха вышла на двор и от нечего делать зубоскалила с челядью. Дюжий осматривал лошадей; в избе остались одни — хозяин и гость. Как видно, этого-то и ждал Бумир: он тотчас же подошел к Доману.
— Эй, хозяин любезный, — начал он, наклонившись над постелью больного, — вот уж некстати и рана твоя, и болезнь. Неладное дело у нас творится… Нам и людей, и рук надо. Кметы, братья наши, вздумали бушевать, до скверного, поди, добушуются…
Больной поморщился.
— Что там такое делается? — спросил он.
— Да, что? На князя-то нашего все нападать начинают, сдуру, должно полагать…
Доман не ответил ни слова — он слушал.
— Погибнем все, — говорил Бумир, — князя взбесили, вызовут месть его, призовет немцев…
Заметив, что хозяин ему не противоречит, Бумир продолжал:
— Кметы составили заговор против князя… совещаются, собирают вече… и все это только из-за того, чтобы, сместив настоящего князя, усадить на княжеский стол одного из своих. О свободе они и не помышляют, тут дело исключительно в овладении княжеским скарбом… Мы это знаем. Но ошибаются… нас довольно, мы постоим за князя и грабежа не допустим… Нет, не бывать тому! — воскликнул Бумир, ударяя кубком о стол. Глаза его загорелись.