Еще раньше, чем окружающие его сообразили, с чем он явился, Локоток догадался, что он пришел жаловаться. Гнев, обида, раздражение ясно читались на его лице. Слегка поклонившись, он поднял руки кверху и начал кричать:
— Содом и Гоморра, милостивый князь! Вы навлекаете на себя кару небес! И здесь ваши люди проделывают то же, что в Познани! Разграбили мою кладовую, вывели скот, обидели моих слуг… увели коней из конюшни. Это насилие — грабеж собственности костела!
Запыхавшийся ксендз закашлялся.
Князь слушал спокойно, давая ему выговориться; но это хладнокровие еще более возмутило ксендза.
— Это татарское нашествие! — вскричал он. — Дикари, нехристи! Не уважают святыни Господней и ее слуг!
— Успокойся, отец, — сказал Локоток. — Я-то уж не могу помочь. Война имеет свои права, и воины мои не должны умереть с голода. Я за все вас вознагражу, а теперь и вы должны сносить все так же терпеливо, как и я.
Ксендз возвысил голос и уже хотел крикнуть: "Анафема!" — как канцлер Клеменц с достоинством выступил вперед.
— Уважаемый отец! — сказал он. — Князь при всей доброй воле не может ничего сделать. Люди собираются здесь, есть все должны, а накормить всех трудно. Но война скоро окончится, и тогда все убытки возместятся.
— Но дерзкие руки посягают на святую и неприкосновенную собственность костела! — прервал его ксендз.
— Все убытки будут возмещены костелу, — спокойно сказал князь, — когда мы избавимся от чехов, очистим страну и водворим в ней порядок.
— Чехи нас так не обижали! — возразил ксендз.
Канцлер Клеменц, почти насильно отведя его в сторону, старался уговорить и успокоить, когда в оставшихся открытыми дверях Локоток увидел чье-то лицо, вздрогнув, он поспешил к дверям, забыв о священнике.
Там стоял весь забрызганный грязью, только что приехавший Мартик. Князь издали приветливо улыбнулся ему и, не обращая внимания на окружающих, вышел в соседнюю горницу, где стояло убогое ложе, а в углу лежало кое-какое оружие.
— Ну, с чем ты прискакал? — спросил он. — Наверное, нет у тебя добрых вестей. Вот и ксендз-канцлер со Смилой уже вернулись из Кракова и ничего не привезли, — только какие-то туманные обещания. Что же мещане?
— Мещане, милостивый князь, — живо заговорил Мартик, — все почти немцы, а немец, даже самый лучший, хитер, как лиса. Они хотели бы сидеть на двух стульях.
Мартик помолчал немного.
— С мещанами-то еще можно было бы сговориться, но епископ все дело портит, а они его слушают. И чехи тоже что-то не думают сдаваться.
Он взглянул на князя, который вовсе не казался опечаленным и спокойно слушал.
— Тогда не для чего тебе было возвращаться! — сказал он. — Тебе надо было сидеть и улещивать мещан. Пусть бы было хоть немного людей преданных мне, которые решили бы открыть ворота, остальные принуждены будут уступить. А для этого надо склонить на нашу сторону всего несколько человек.
Мартик провел рукою по волосам и поклонился князю.
— Милостивый государь! — возразил он. — Я бы рад услужить, да чем? Нет у меня ни большого разума, ни денег, чтобы их подкупить. Это для меня слишком трудное дело. Вот, если бы мне немного войска да оружие, мы бы скорее справились!
Локоток весело улыбнулся.
— Ну подожди, я и сам скоро туда приду, — отвечал он. — Ты будешь мне там нужен, в самом городе. Ты им обещай, что хочешь, пугай их штурмом, а сам старайся так устроить, чтобы дело обошлось без штурма. Здесь я могу без тебя обойтись, а там ты мне нужен, потому что водишь дружбу с мещанами и мещанками. Не теряй же времени и возвращайся!
— Если бы только не епископ! — вырвалось у Мартика. — Наверное, он сердится за Беч, там венгры разбойничают.
— К епископу я пошлю канцлера, — отвечал князь. — А ты немного отдохни и возвращайся в город. Когда приедешь туда после нескольких дней отсутствия, и будут тебя спрашивать, говори, что я двинул все свои силы на Краков.
Окончив свою речь, Локоток подал Мартику руку для поцелуя, достал из денежной сумки, лежавшей на столе, горсть монет, сунул их ему и поспешно вышел.
Сула, справившись так быстро с данным ему поручением, имел еще время навестить своих товарищей в лагере и вспомнить свою прежнюю жизнь, о которой он так тосковал. Он тотчас же вышел на двор, где его окружили воины, приветствуя громкими восклицаниями.
— Мартик! Сула! Ты опять здесь! Откуда тебя принесло? Гость едва успевал отвечать на вопросы, с любопытством всюду
заглядывал, в свою очередь расспрашивая, кто был теперь с паном, кто вновь приехал, кто еще прибавился; он сразу заметил, что сил прибыло.
Как только чешское могущество поколебалось, взоры всех обратились на маленького пана. Ему должна была принадлежать корона Пшемыслава и Вацлава. Со всех концов страны собирались рыцари со своими отрядами, хотя некоторые из них все еще старались сделать это скрытно. Но людей заметно прибыло.
Когда Мартик сверху, от замка, кинул взгляд на растянувшийся перед ним на равнине лагерь, сердце его забилось от радости.
Между тем в горнице хнязя шло совещание, в котором принимали участие все новые и новые союзники. Одним из наиболее желательных и влиятельных был Винцент из Шамотул, богатый помещик из Великой Польши, на приезд которого здесь никто не рассчитывал, и потому его встречали с особенной радостью. Это был человек в расцвете сил, известный своими рыцарскими заслугами, безмерно честолюбивый, искавший славы и богатства.
Его привез в лагерь Вержбента, рекомендуя князю как человека, имевшего большое влияние в Великой Польше.
С первого взгляда в нем был виден гордый магнат, человек страстный и горячий. Он никогда раньше не видал Локотка и, войдя к нему, был прямо поражен его невзрачным видом. Сам он, собираясь ехать сюда, окружил себя почти княжеским великолепием, чтобы показать свое могущество. И среди простых и скромно одетых придворных Локотка он в своем ярком и блестящем наряде производил странное впечатление.
Все с любопытством приглядывались к нему, когда он в коротких словах предлагал князю свои услуги.
— Я рад вас видеть здесь, — отвечал князь, — но буду вам еще более благодарен, если вы поможете моему делу там, где я не надеюсь иметь союзников. Меня там помнят по прежним делам, но я их искупил…
Винцент не знал, что сказать, и не мог многого обещать, так как знал, что в Познани силезец скорее найдет себе союзников, чем Локоток, которого боялось духовенство.
Но князю достаточно было одного взгляда на этого человека и короткого разговора с ним, чтобы заглянуть в душу шамотульского пана и убедиться, что на него надо действовать обещанием славы и почестей.
Он отвел его в сторону, посадил рядом с собой и, показывая ему доверие и уважение, в конце своей речи шепнул ему:
— Старайтесь привлечь ваших на мою сторону. Если земля эта с вашей помощью достанется мне, а она мне необходима для обеспечения крепости моей короны, и в ней — наше гнездо, вы можете быть уверены, что я вас поблагодарю за это. Если я назначу там наместника, то это будете вы!
Действительно ли Локоток намеревался так щедро вознаградить новоприбывшего? Об этом знал только он сам. Но эти слова обеспечили ему помощь гордого магната.
Великая Польша была ему нужна. Корона Пшемыслава была в Гнезне, а Гнезно — в той земле, которую должен был привлечь на его сторону Винцент.
Несколько часов продолжалась беседа и окончилась только тогда, когда в большой горнице приготовили ужин для всех гостей. Угощение было непышное, а сервировка годилась только для воинов. Кушанья подавались на деревянных блюдах, а питье в глиняных кружках. Серебра здесь и в помине не было, и князь первый смеялся над этим, подшучивая над своим убожеством.
Подчаший достал единственную, какая нашлась, позолоченную чарку, а князь, взяв ее, поднял высоко кверху, чтобы все видели.
— Так меня объели мои воины, — сказал он, смеясь, — что только эту одну спас каким-то чудом Мечин. Но в Кракове есть много золотых дел мастеров!