— Надоели уже бесконечные торжественные речи, много вы их наслушались на своем веку… Спасибо вам, ребята, за хорошую работу… Лучше поговорим о делах…
И еще одно. В наш бесцензурный век, когда в средствах массовой информации и в книжной продукции дозволены все виды глумления и цинизма, так и не появились публикации, выставляющие Андропова в глупом виде по примеру прочих руководителей государства. Кто-то его не любил, кто-то, может быть, ненавидел, но все видели в нем умного человека, крупного государственного деятеля, сторонника осторожных реформ, которому, увы, не было отпущено времени на их осуществление.
Появление в кабинете председателя КГБ на семимесячный срок Федорчука было весьма неожиданным. Он отнюдь не являлся кандидатурой Андропова. Скорее наоборот, назначили его на эту должность не с подачи Юрия Владимировича, а по настоянию Г.К.Цинева, одного из первых заместителей председателя КГБ. Вконец одряхлевший Брежнев не смог даже произнести имени Федорчука при объявлении о назначении нового председателя. Ему была уготована миссия неуклонно проводить линию Брежнева по подсказкам Цинева, и не более того.
Виталий Васильевич, несомненно, человек честный, строгий и законопослушный, был движим самыми лучшими намерениями, но его представления о работе органов государственной безопасности сложились в далекие предвоенные годы, главным образом, по линии военной контрразведки. До назначения на пост председателя КГБ Федорчук в течение 12 лет возглавлял КГБ Украины и все свои силы и знания обращал на борьбу с проявлениями украинского национализма. Разведки он вообще не знал и относился к ней довольно сдержанно, полагая, что главным в работе КГБ являются внутренние проблемы.
Насколько он был далек от внешней политики и разведки, свидетельствуют следующие эпизоды.
Вызвав меня «на ковер» для разбора случая с предательством одного сотрудника разведки, Федорчук в итоге обсуждения сделал совершенно ошеломляющий вывод: разведчику вовсе не обязательно знать иностранные языки, а на встречи с агентурой он может ходить с переводчиком.
— Так-то будет надежнее, — поделился своим опытом мой начальник, — вдвоем они не убегут, так как будут контролировать друг друга. Работали же мы раньше с переводчиками, и все было хорошо. Я сам, когда служил в Австрии, приглашал к себе агентов из числа австрийцев, и беседы проводил через переводчиков (?!)…
Другой эпизод также связан с этим случаем. Когда оперативный работник исчез и по всем признакам было ясно, что имеет место предательство, Центр и резидентура сосредоточили свои усилия на локализации неминуемого ущерба и выяснения всех обстоятельств, связанных с изменой.
Среди массы сообщений по этому поводу была и расшифрованная телеграмма одного из маленьких восточных государств. В ней высказывалось предположение, что советский перебежчик никуда из страны не выехал, а укрылся на одной из вилл, принадлежащих иностранному посольству.
Я доложил председателю, что данная информация не соответствует действительности, так как первое, что всегда делает предатель, это обеспечивает себе немедленный выезд из страны пребывания за океан, а не начинает бессмысленную игру в кошки-мышки.
— Как вы не понимаете, — возмутился Федорчук, — это же документ, расшифрованная телеграмма иностранного посольства, это же неоспоримый факт. Надо найти эту виллу и задержать предателя!
— Любой документ, — отвечал я, — может содержать непроверенные сведения и даже дезинформацию, и данная телеграмма как раз и является этому подтверждением. Кроме того, посольство, которое направило в свой МИД эту телеграмму, не может располагать какой-либо точной информацией на этот счет!
— Как вы не понимаете, — продолжал негодовать Федорчук, — это же подлинный документ, а я привык верить документам!
Эта слепая вера в бумагу, бумажный фетишизм, желание все для перестраховки зафиксировать и запротоколировать навредили нам всем, лишали нас свободы и инициативы в переговорах.
От подобных оценок и высказываний нового председателя мы впадали в уныние и думали, что все это, конечно, долго продолжаться не может.
Так оно и случилось. Сразу после избрания Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС он переместил Федорчука на пост министра внутренних дел СССР, а на его место назначил Чебрикова.
В КГБ Чебриков пришел вслед за Андроповым вместе с группой партийных, военных и научных работников и начал свою службу с должности начальника Управления кадров. Затем, в течение долгих лет, уже в качестве заместителя председателя, Чебриков вел в основном две линии — оперативную технику и борьбу с диссидентством. В первом направлении он преуспел. Благодаря его усилиям в КГБ был создан мощный оперативно-технический комплекс со своей производственной базой, а второе направление его деятельности привело скорее к обратному результату, так как и сам Горбачев, и его главные архитекторы перестройки оказались в прежнем понимании Чебрикова самыми настоящими диссидентами.
До прихода в КГБ Чебриков находился на партийной работе в Днепропетровске, естественно, знал ближайших соратников Брежнева, и именно по этому признаку некоторые пишущие люди отнесли его к «брежневской днепропетровской мафии». Однако по своим политическим взглядам и образу жизни Чебриков был скорее ближе не к своим землякам, а к Юрию Владимировичу Андропову, который всецело полагался на него в своей деятельности. Чебрикову претили дворцовые интриги, атмосфера угодничества и клановая солидарность воцарившихся в Кремле днепропетровцев.
О близости Чебрикова к Андропову красноречиво свидетельствует сам факт немедленного назначения его председателем КГБ после избрания Юрия Владимировича Генеральным секретарем ЦК КПСС. Так что в выдвижении Чебрикова на пост руководителя органов государственной безопасности ничего неожиданного для сотрудников КГБ не было. Связка Андропов-Чебриков была надежной, понятной и предсказуемой, однако приход к власти Горбачева и начавшиеся импровизации эпохи перестройки постепенно дезориентировали привычную работу КГБ и в первую очередь его председателя. В создавшихся условиях Чебриков потерял уверенность и из всегда спокойного и доброжелательного человека временами превращался во вспыльчивого и раздражительного.
Понятно, что в таких условиях Чебриков не мог предметно заниматься делами разведки и даже был не в состоянии переварить ее информационные потоки. Поздно уже было ему и осваивать премудрости и тонкости международной обстановки.
Горбачев считал Чебрикова консерватором и решил заменить его на третьем году перестройки более динамичным, работоспособным и к тому же разбирающимся в вопросах внешней политики Крючковым, которого, как я думаю, с самой лучшей стороны рекомендовал ему в свое время Андропов.
Трехлетнее пребывание Крючкова на посту председателя КГБ пришлось на период ускоренного распада нашего государства. Бездарного Горбачева начинали покидать главные архитекторы перестройки, просто архитекторы и даже прорабы. На глазах исчезало наше главное достояние — стабильность жизни и вера в завтрашний день.
Крючков почувствовал зыбкость своего существования и очень быстро прошел дистанцию от привычки, упоминая имя Горбачева, неизменно присовокуплять к нему почтительное «и лично Михаил Сергеевич», к участию в организации ГКЧП. Тревожные сигналы КГБ о положении в стране, естественно, доводились до сведения Горбачева, однако никакого отклика на них не следовало, и постепенно руководство КГБ вынуждено было отказаться от сколько-нибудь активной реакции на происходящие события. Многочасовые заседания в Комитете заканчивались никому не нужными рекомендациями: направить запрос в республику, собрать дополнительные сведения, составить справку для доклада председателю, направить информацию в политбюро. Служба действовала вхолостую, а речи на коллегиях КГБ становились все длиннее и длиннее и вызывали лишь раздражение у присутствующих.